— А врач в приёмном покое, между прочим, сказала мне совсем другое: что Полине просто повезло. Именно так и сказала — повезло. Четырёх лет мне хватило, чтобы понять: дальше надеяться на случай я не собираюсь.
Галина Юрьевна расплакалась. Не тихо, не сдержанно, а как-то горько, некрасиво, с прерывистыми всхлипами, размазывая слёзы по щекам тыльной стороной ладони. И мне действительно стало её жаль. По-настоящему жаль.
Но назад я не отступила.
— И ещё одно, последнее, — сказала я. — Если подобное случится ещё хоть раз. Одна капля, один флакон, один «народный» сироп — я беру это заключение и иду туда, куда следует. И тогда уже не мы будем решать, как вам видеться с ребёнком.
— Ты уже сделала из неё преступницу! — сорвалась Ирина. — Да она Полину почти вырастила! Она к ней с шести утра через весь город моталась!
— Да, ездила, — кивнула я. — И за это я ей благодарна. Но те же пять месяцев она давала моему ребёнку неизвестно что.
Ушли они ближе к десяти. В прихожей долго возились с пальто, обиженно шуршали пакетами, тяжело вздыхали. Уже на лестничной площадке тётя Светлана произнесла достаточно громко, чтобы я точно услышала:
— Ну и гадина.
Дверь наконец захлопнулась. Я повернула замок и ещё какое-то время стояла, уткнувшись лбом в дверной косяк.
В квартире стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран и размеренно щёлкают настенные часы. Полина уже спала. Я достала из кармана связку ключей, ту самую, и убрала её в ящик комода, под папку с документами.
Впервые с сентября я точно знала: этой ночью никто ничего не подмешает моей дочери.
На следующий день мы с Полиной пекли печенье. Она, вся белая от муки, катала тесто скалкой и требовала формочки-звёздочки. Только звёздочки. Никаких кружочков, никаких сердечек. Андрей весь вечер почти не разговаривал, но помогал: доставал противень, мыл посуду, молча вытирал стол.
Телефон за весь день не зазвонил ни разу.
А спустя две недели Галина Юрьевна пришла к нам в субботу. И пришла с сумкой.
— Сумку, пожалуйста, оставьте в прихожей.
Свекровь застыла у входа на кухню. В одной руке у неё был пакет с яблоками, в другой — та самая клетчатая сумка с металлическим замочком.
— Елена, у меня там кошелёк.
— Достаньте кошелёк.
Она молча вынула его, потом поставила сумку на банкетку возле двери. Очень осторожно поставила, будто это была не её вещь, а хрупкая чужая ваза. После этого прошла к Полине.
Следующие два часа прошли почти спокойно. Они строили из кубиков высокую башню, Галина Юрьевна читала ей сказку про репку, Полина хохотала и хлопала в ладоши. Я сидела в комнате перед открытым ноутбуком и делала вид, что занята работой.
На самом деле я не работала. Я слушала. Каждое слово, каждый шорох.
Так и установился новый порядок: суббота, два часа, дома обязательно я или Андрей.
С февраля я перешла на полставки. Начальник скривился, но заявление подписал. Теперь я получаю примерно на семь тысяч двести гривен меньше. Ремонт в ванной мы отложили на неопределённое время, я уже третий сезон ношу старый пуховик, а летний отпуск пришлось вычеркнуть из планов. Зато Полину из садика я забираю в четыре.
Однажды Андрей сказал:
— Может, уже хватит? Мама, по словам Ирины, почти не ест целую неделю.
— Ты ей веришь? — спросила я.
— Она моя мать.
— Я не об этом. Ты веришь, что она осознала, что натворила?
Он долго не отвечал. Потом всё-таки сказал честно — и за эту честность я благодарна ему до сих пор:
— Нет. Она считает, что мы просто к ней цепляемся.
Вот и весь ответ.
В середине марта случилась та самая суббота. Галина Юрьевна пришла, сняла верхнюю одежду, повесила пальто, аккуратно поставила сумку на банкетку — всё как мы договорились. Я даже позволила себе немного расслабиться.
Она пробыла у нас положенные два часа. Потом стала собираться и попросила Полину:
— Солнышко, принеси бабушке платочек из кармана пальто.
Полина побежала в прихожую и действительно принесла платок. Только вместе с ним на пол выпал маленький пузырёк.
Тёмное стекло. Небольшой флакон. Полный.
Он покатился по полу и остановился прямо у моего ботинка. Я подняла его, посмотрела на этикетку и повернулась к свекрови.
— Это моё! — слишком быстро сказала она. — Для сердца. Я сама принимаю. Просто забыла выложить.
— Вы забыли выложить флакон в кармане пальто, до которого спокойно достаёт ребёнок.
— Елена, я ничего не собиралась делать!
— Одевайтесь.
— Что?
— Одевайтесь и идите домой. На сегодня визит окончен.
Она стояла посреди прихожей в одном сапоге и смотрела на меня снизу вверх, потому что как раз наклонилась застёгивать молнию. Ей шестьдесят три. На шее красные пятна. Полина выглядывала из комнаты и совершенно не понимала, что происходит.
— Ты не имеешь права, — произнесла Галина Юрьевна.
— Имею.
Я закрыла за ней дверь, повернула ключ и медленно сползла спиной по стене прямо на пол. Так и села в прихожей, среди ботинок и детских сапожек. Полина подошла ко мне, устроилась рядом и спросила, почему бабушка ушла, даже не попрощавшись.
Что я должна была ей сказать? Что у бабушки в кармане снова оказался пузырёк с тем, из-за чего мы уже ездили ночью в больницу? Что я боюсь оставить её с родной бабушкой даже на пять минут?
Я ответила, что бабушка вспомнила о важном деле дома. Это была ложь. И я до сих пор не уверена, правильно ли поступила, соврав тогда.
Вечером Андрей ушёл на кухню и почти час говорил с матерью по телефону. Я не подслушивала. Когда он вернулся, лицо у него было серое, усталое.
— Она говорит, что ты выгнала её на лестницу.
— Я сказала ей уйти.
— Она говорит, что это было при ребёнке.
— Да, при ребёнке. А когда Полина лежала в больнице, она тоже была при мне.
Андрей сел на край дивана и провёл ладонями по лицу.
— Лен. Я на твоей стороне. Правда. Просто мне тяжело.
— Мне тоже, — тихо сказала я. — Мне очень тяжело.
Мы просидели так минут десять, не произнеся больше ни слова. И, наверное, это был самый честный разговор за все годы нашей совместной жизни.
Прошло два месяца.
Галина Юрьевна по-прежнему приходит по субботам. Ровно на два часа. Только в присутствии меня или Андрея. Сумка стоит в прихожей на банкетке. Пальто она теперь вешает на нижний крючок, а карманы выворачивает сама — молча, подчёркнуто, показывая мне пустые ладони.
Со мной она не разговаривает. Здоровается, прощается — и всё. За эти два месяца я не услышала от неё ни одного слова, кроме «здравствуй» и «до свидания».
Ирина удалила меня отовсюду, где только могла. Говорят, общим знакомым она рассказывает, что я «не подпускаю бабушку к внучке» и «довела пожилую женщину до давления». Тётя Светлана на восьмое марта прислала открытку Андрею. Только Андрею.
Андрей ездит к матери один, обычно по воскресеньям. Иногда берёт с собой Полину. Я отпускаю, потому что он её отец, а не надзиратель, и потому что ему я верю.
Врачебное заключение до сих пор висит у меня на холодильнике — там же, где раньше висел мой список. Прижато магнитом с видом Одессы.
С февраля Полина ни разу не заболела.
Я снова сплю по ночам. Впервые за долгое время сплю, не просыпаясь в три часа, чтобы проверить, дышит ли она.
И всё равно внутри сидит одна мысль. Я гоню её от себя, но она возвращается снова и снова. Женщине шестьдесят три года. Она действительно любит мою дочь. Она правда была уверена, что помогает. А я забрала у неё ключи, заставила выворачивать карманы и оставила ей только два часа по субботам — под моим присмотром.
Вот и скажите мне честно.
Я перегнула? Или на моём месте вы поступили бы точно так же?