— Полина просто играла, — выдавила она.
— Полина сказала мне: три капельки в ложечку и маме не рассказывай.
После этих слов тишина в комнате будто сменила плотность. Стала вязкой, глухой, тяжёлой. Дядя Дмитрий моментально опустил взгляд в свою рюмку и принялся рассматривать её так пристально, словно там было написано спасение.
— Ну капала я ей по чуть-чуть, — наконец произнесла Галина Юрьевна. — По одной капельке. Чтобы ребёнок нормально спал. Что в этом ужасного? Тебя, может, бабушка точно так же вырастила — и ничего, живая.
— Меня растила мама, — сказала я. — И меня никто не учил скрывать это от родителей.
— Вот, значит, как ты теперь разговариваешь.
Под столом Андрей нашёл мою ладонь и сжал её. Я так и не поняла, что он хотел этим сказать. Может быть, просил остановиться. А может, наоборот, пытался поддержать. Потом я у него не спросила.
— Галина Юрьевна, — сказала я ровно, — я задам вам один вопрос, и мы уйдём. Вы давали Полине что-нибудь ещё, кроме этих капель?
— Нет.
— Совсем ничего?
— Елена! — она ударила ладонью по столу так, что солонка дёрнулась на скатерти. — У меня день рождения!
И вот тогда я поднялась.
— Спасибо за угощение. Всё было действительно вкусно.
Я взяла Полину за руку, сняла с вешалки её куртку и стала одевать прямо в прихожей. Из комнаты вслед летело: «Вы это видите?», «Праздник человеку испортила», «Из-за какого-то флакончика устроила скандал».
Торт к тому моменту ещё даже не вынесли. Полина ждала торт, поэтому в лифте она плакала, а я гладила её по капюшону и шептала, что дома у нас есть зефир.
Да. Я забрала ребёнка с бабушкиного юбилея до торта. На глазах у одиннадцати человек.
В машине Полина уснула почти сразу, через пару минут, будто её просто выключили. Андрей молча вёл, я смотрела в боковое окно на мокрый асфальт, размытые огни фонарей, и внутри у меня было странно пусто и звонко, как в подъезде ночью.
И самое удивительное — я не сожалела. Было неловко, было стыдно за эту сцену, я прекрасно понимала, что теперь вся родня будет перемывать мне кости как минимум до Нового года. Но глубоко внутри стояла ровная, мёртвая тишина.
— Ты права, — сказал Андрей на светофоре, не глядя на меня.
— Но?
— Но мама теперь месяц нам не позвонит.
Он ошибся. Она молчала три недели.
Потом позвонила сама. Первой попросила прощения — чего, насколько я помнила, с ней вообще никогда не случалось. Сказала, что очень скучает по Полине. Я согласилась оставить ей два дня в неделю вместо прежних трёх. Не потому, что простила. А потому что няня стоила четырнадцать тысяч гривен, моя зарплата была девятнадцать тысяч, а в декабре нас ждали ипотека, садик, зимняя одежда и подарки.
Я до сих пор помню, как отключила звонок и подумала: ну всё, теперь она испугалась. Теперь точно не полезет.
Второго февраля, в три часа ночи, мы вызывали скорую.
Полина проснулась и заплакала где-то после двух.
Я вошла к ней, включила ночник — и увидела её лицо. Дальше всё в памяти идёт обрывками. Помню, как кричала Андрею, чтобы он одевался. Помню, что никак не могла попасть рукой в рукав халата. Помню голос диспетчера, который спрашивал возраст ребёнка, а я вдруг на секунду забыла, сколько Полине лет.
Врач приехал минут через двадцать. Осмотрел, послушал дыхание и произнёс одно слово:
— Аллергия.
Потом была больница, и подробно рассказывать я не хочу. Скажу только, что к утру Полине стало легче. Все эти часы я просидела на стуле в коридоре возле батареи. На полу там лежала серая плитка с белыми крапинками. Почему-то именно её я запомнила до мельчайших подробностей.
Около семи утра к нам вышла врач с планшетом.
— Что ребёнок принимал за последние сутки?
Я перечислила всё. Абсолютно всё, что назначала Валентина Павловна: по времени, по дозировкам, по каплям. Я знала это наизусть.
— Эти препараты такой реакции не дают, — сказала врач. — Значит, было что-то ещё. Вспоминайте. Новый продукт, витамины, чужие лекарства. Дети иногда сами находят таблетки.
И в этот момент Андрей вышел в коридор и начал набирать номер.
Он звонил матери в семь пятнадцать утра. Я слышала только его реплики и видела, как меняется его лицо. Никогда раньше я не видела у мужа такого выражения. Андрей у меня человек спокойный, он за всю жизнь, кажется, ни разу по-настоящему не повысил голос. А тут он сказал в трубку:
— Мама. Скажи мне правду. Сейчас. Без уверток.
И она сказала.
Оказалось, это началось ещё в сентябре. Не в октябре, когда я убрала аптечку повыше, а раньше. Оказалось, средств было не одно, а четыре. Её сердечные капли. Какой-то порошок от кашля, который она покупала сама. Травяная настойка от соседки с четвёртого этажа. И ещё что-то — название она не помнила, только упаковку: жёлтая, «Тамара дала, её внуку помогло».
Последнее она стала давать Полине в конце января. Три дня подряд.
Я стояла у окна больничного коридора и считала. С двенадцатого сентября до второго февраля. Почти пять месяцев. Галина Юрьевна сидела с внучкой два-три раза в неделю. Получалось примерно семьдесят дней.
Семьдесят дней — и я не знаю, что именно мой ребёнок глотал в каждый из них.
Тогда меня наконец затрясло. Я пошла в туалет, открыла кран и держала руки под ледяной водой, пока в запястьях не появилась боль.
Нас выписали через два дня. Обследования и анализы обошлись в три тысячи девятьсот гривен, и, поверьте, это была самая маленькая из наших потерь. Валентина Павловна оформила заключение на полторы страницы. Там были аккуратные медицинские формулировки о реакции на неустановленный препарат. И одна строка, от которой у меня до сих пор всё внутри переворачивается: приём любых средств без назначения исключить.
В субботу я сказала Андрею:
— Собирай всех.
— Зачем?
— Затем, что через неделю твоя мать будет объяснять родне, будто это я не уследила. Пусть услышат всё при мне.
Пришли пятеро: Галина Юрьевна, Ирина с мужем, тётя Светлана и дядя Дмитрий. Они расселись у нас на кухне — тесно, плечом к плечу, локоть к локтю. Галина Юрьевна держалась прямо, была в нарядной кофте, а на коленях у неё лежала клетчатая сумка.
Я положила на стол копию заключения. Потом вслух прочитала три строки. Медленно. По словам. Чтобы ни у кого не осталось возможности сделать вид, будто он не понял.
Затем сказала:
— Теперь о том, как всё будет дальше. Галина Юрьевна, верните, пожалуйста, ключи от нашей квартиры.
Она подняла на меня глаза.
— Что?
— Ключи. Положите сюда, на стол.
— Андрей, — она повернулась к сыну. — Андрей, ты это слышишь?
Он смотрел в столешницу.
— Отдай, мам.
Она достала связку. Долго возилась с брелоком, отцепляла нужные ключи, и в этой тишине я слышала каждый металлический щелчок. Потом положила их рядом с врачебным заключением.
— Дальше, — продолжила я. — Наедине с Полиной вы больше не остаётесь. Никогда. Можете приходить по субботам к нам, на два часа, когда дома я или Андрей. Сумку оставляете в прихожей.
— Сумку? — переспросила она.
— Сумку.
Ирина ахнула.
— Елена, ты что, собираешься бабушку обыскивать?
— Я собираюсь сделать так, чтобы мой ребёнок больше не попадал в больницу в три часа ночи.
— Да она же от чистого сердца!
— От чистого сердца, — медленно повторила я.