Значит, она просто вылила своё лекарство в наш флакон.
Я стояла в тёмной кухне босиком в одних носках, посреди холодного кафеля, и меня трясло так, будто в квартире не топили, хотя в октябре батареи уже были горячими. В голове одна за другой начали складываться цифры. Три пузырька за месяц. Каждый — примерно по четыреста восемьдесят гривен. Итого почти полторы тысячи гривен, которые исчезали аккуратно, без сбоев, строго по расписанию. А я ещё каждый раз думала, какая у нас ответственная, внимательная бабушка, как чётко она всё выполняет.
Утром я набрала её номер.
— Галина Юрьевна, что именно вы даёте Полине?
— То, что ты мне сама на листочке расписала, — ответила она сразу.
— Полина говорит, что вы капаете ей три капли в ложку.
На том конце повисла пауза. Совсем короткая, но я её уловила.
— Ей четыре года, Елена. Она фантазирует. Вчера она мне рассказывала, что у неё в шкафу лиса поселилась.
— Лиса — это игра. А капли горькие.
— Елена, — произнесла она уже другим тоном: ровным, выверенным, почти ласковым, как говорят с человеком, которого считают не вполне адекватным. — Ты сейчас в чём меня пытаешься обвинить? Я сорок лет в заводской столовой отработала, ко мне ни разу претензий не было. Я твоего ребёнка каждый день кормлю, вывожу гулять на два часа, слежу за ней, а ты мне такое говоришь.
— Я ничего не утверждаю. Я спрашиваю.
— Звучит это как допрос.
И она отключилась.
Через несколько минут она уже звонила Андрею. Потом он пересказывал мне это сам: мать рыдала в трубку, говорила, что невестка выставляет её чуть ли не отравительницей, что ей, старой женщине, теперь страшно заходить в наш дом. Вечером Андрей вернулся с тем самым выражением лица — когда человека тянут за руки в разные стороны, и он заранее устал от обеих сторон.
— Лен, может, она и правда какую-нибудь травку дала, — осторожно начал он.
— Какую ещё травку?
— Ну… ромашку, например. Мама всю жизнь ромашкой лечит.
— Ромашка не бывает такой горькой. И ромашку не дают по три капли из ложечки, предварительно попросив ребёнка молчать перед мамой.
Андрей опустился на диван и стал смотреть в чёрный экран выключенного телевизора, будто там могли появиться ответы.
— Ты вообще понимаешь, что произошло? — спросила я. — Она научила нашу дочь скрывать от нас правду. Полине четыре года, Андрей. Четыре. И ей уже объяснили, что от мамы можно иметь тайны.
Он промолчал.
В четверг я специально ушла с работы раньше. Отпросилась и пришла домой в начале пятого. Галина Юрьевна, как всегда, ушла в семь, а я начала перебирать коробку с игрушками. Полина до этого играла в больницу: на ковре лежал плюшевый медведь, перевязанный носовым платком, с ложкой рядом вместо градусника.
На самом дне коробки, под кубиками и деталями конструктора, я нащупала маленький аптечный флакон из тёмного стекла. Пустой. Наклейку кто-то содрал, остались только липкие следы клея и белые клочки бумаги.
— Полина, что это такое?
Она даже не насторожилась.
— Бабушкино. Я мишку лечу. Три капельки в ложечку — и он поправится.
Я стояла с этим флаконом на раскрытой ладони и не могла пошевелить пальцами. Сам пузырёк почти ничего не весил, но рука вдруг стала тяжёлой, будто я держала не стекляшку, а кирпич.
Сколько раз она это проделывала? С какого дня? Что ещё она приносила в своей клетчатой сумке, кроме конфет и яблок?
Я сунула пузырёк в карман. Потом достала из кухонного шкафа всю коробку с лекарствами — не выборочно, не только детские сиропы, а полностью всё. Перенесла её в спальню и поставила на самую верхнюю полку. Дверцу шкафа заперла на ключ. Ключ продела в шнурок и повесила на шею под свитер.
В пятницу утром я встретила Галину Юрьевну в прихожей. Обычно я уступала ей дорогу, давала снять пальто, пройти на кухню, но в этот раз осталась стоять прямо перед ней.
— Аптечки на кухне больше нет. Она закрыта.
— Закрыта, — медленно повторила она.
— Да. Если Полине что-то понадобится днём, вы звоните мне. Я скажу, что делать. Одна назначенная доза — одна. Всё остальное вечером даю я сама.
— То есть теперь я у вас кто? Нанятая нянька?
— Вы бабушка. Вы гуляете с ней, кормите, читаете книжки. Лечение назначает врач. Не вы.
Она стояла в пальто, с сумкой в руке, и я видела, как по шее у неё пошли красные пятна. Так у неё всегда бывало: злость выступала не словами, а пятнами, ещё с молодости, как говорил Андрей.
— Я тебе этого не забуду, — почти шёпотом сказала она.
— Хорошо.
Она прошла мимо меня на кухню и так щёлкнула замком сумки, что Полина выглянула из комнаты.
Я вышла на лестничную площадку и остановилась у окна. Во дворе дворник сгребал мокрые листья, скребок шуршал по асфальту ровно и монотонно. Почему-то этот звук меня успокаивал. Ключ под свитером лежал на груди холодным кружком.
Впервые за весь месяц я поехала на работу и не прокручивала каждые десять минут, что сейчас происходит дома.
Вечером Полина показывала мне «вылеченного» медведя, Андрей жарил сырники и что-то невнятно напевал себе под нос. На несколько часов всё стало почти нормальным. Тихим. Домашним. Хорошим.
Ненадолго.
В субботу от Ирины, сестры Андрея, пришло сообщение: «Не забудьте, у мамы тридцатого день рождения. Собираемся все».
За праздничным столом разместились одиннадцать человек.
Галине Юрьевне исполнилось шестьдесят три. Она готовилась два дня, поэтому стол был заставлен так плотно, что тарелки почти некуда было ставить. Из четырёх салатов три были теми самыми, которые я ела с двадцати пяти лет и, если честно, давно уже не могла видеть без внутреннего вздоха.
Первый час прошёл относительно мирно. Все ели, поздравляли, обсуждали погоду, цены на продукты, чьи-то ремонты и чьи-то анализы. Потом тётя Светлана спросила, как наша малышка, всё ли ещё кашляет. Галина Юрьевна медленно положила вилку на край тарелки.
— Кашляет, — сказала она. — И дальше будет кашлять. Потому что мать пичкает ребёнка химией.
За столом сразу стало тихо. Кто-то неловко задел вилкой тарелку, и этот звон прозвучал слишком громко.
— Мам, — предупреждающе сказал Андрей.
— Что «мам»? — она повернулась к нему. — Я неправду сказала? Ребёнок с сентября болеет без конца. Насморк, кашель, температура — уже пять раз за осень. Пять! А раньше, когда я лечила её нормально, по-человечески, всё проходило за три дня.
— Полина пошла в садик, — сказала я. — В группе двадцать шесть детей. Они все болеют по кругу.
— В садик! — Галина Юрьевна обвела взглядом гостей, будто собирала их согласие по крошкам со скатерти. — У Ирины двое детей, и никто так не болел.
Ирина, моя золовка, тут же согласно кивнула. Она вообще всегда кивала матери — быстро, привычно, не вникая.
— Лен, ну мама же плохого не посоветует, — сказала она. — Старые методы проверены. Нас всех так выхаживали, и ничего, живы-здоровы.
— Проверены кем?
— Временем, — с достоинством произнесла Галина Юрьевна.
Я смотрела на неё через стол: через салатницу, через тарелку с холодцом, через рюмки и хлебницу. И вдруг очень ясно поняла: она не защищается. Ей не стыдно. Она не считает, что сделала что-то недопустимое. Наоборот — она гордится собой. В её голове это выглядело подвигом: спасать внучку от глупой невестки, тайком, по три капли, пока никто не видит.
— Галина Юрьевна, — сказала я спокойно. — Чем конкретно вы её лечили?
— Тем, чем нужно.
— Назовите.
— Елена, не при гостях, — вмешалась Ирина.
— Нет, как раз при гостях, — я посмотрела на неё, потом снова на свекровь. — Раз уж меня при всех назвали матерью, которая травит ребёнка, значит, и отвечать будем тоже при всех.
Я открыла сумку и достала тот самый пузырёк. Тёмное стекло, содранная этикетка, липкий след от клея и белые обрывки бумаги. Поставила его прямо на скатерть, рядом с блюдцем варенья.
— Вот это я нашла в коробке с игрушками моей дочери. Что это?
Галина Юрьевна посмотрела на флакон. И побледнела.
Не покраснела пятнами, как обычно, не вспыхнула от злости, а именно побледнела — резко, до серого оттенка. И почему-то это испугало меня сильнее всего, что было до этого.
— Мои капли, — сказала она наконец. — Сердечные. Я сама их принимаю.
— Вы принимаете их сами, — медленно повторила я. — Тогда почему пустой флакон от ваших сердечных капель оказался среди игрушек у четырёхлетней Полины?