— Ты лечишь её совсем не так.
Галина Юрьевна стояла возле мойки, зажав пузырёк двумя пальцами, будто это была не детская микстура, а какая-то гадость, найденная под шкафом.
— Галина Юрьевна, положите, пожалуйста, обратно.
— В этой бутылке сплошная химия. Ты девочке печень испортишь.
И она перевернула флакон.
Жидкость исчезла в сливе за несколько секунд. Четыреста восемьдесят гривен. Это средство Валентина Павловна назначила нам в понедельник, а на календаре был только четверг. Мы даже половину курса не успели пройти.
Полине четыре года. В сентябре она впервые пошла в садик и за первые три недели успела заболеть уже два раза. Я работаю до шести, Андрей возвращается не раньше восьми, поэтому трижды в неделю с внучкой оставалась бабушка. Так мы договорились ещё летом, и тогда мне казалось, что это настоящее спасение.
— Я же просила давать только то, что написано в списке.
— Список, — свекровь демонстративно вытерла руки о моё кухонное полотенце. — Леночка, я твоего мужа одна вырастила. Без всяких списков и без ваших платных докторов.
Андрей действительно вырос. Ему тридцать шесть, он крепкий здоровый мужчина, и мать вспоминала об этом всякий раз, когда хотела доказать собственную правоту.
— Валентина Павловна назначила лечение на десять дней. Сегодня только четвёртый.
— Твоя Валентина Павловна ещё не такое назначит. Им за это деньги платят.
Она опустилась на стул и поставила рядом свою старую клетчатую сумку с металлической застёжкой, которая щёлкала так громко, что звук разносился по всей квартире. С этой сумкой она ходила, наверное, лет пятнадцать. Внутри всегда лежали конфеты для Полины, кошелёк и маленькая аптечка, завёрнутая в носовой платок.
— У ребёнка кашель. А кашель лечат прогреванием и травами. Я ей ножки парю, грудь натираю — и через три дня всё проходит.
— Не проходит за три дня. Она кашляет с двенадцатого сентября.
— Потому и не проходит, что ты её этой химией травишь.
Я смотрела на пустой флакон, валявшийся в раковине, и не понимала, как должна реагировать. Заорать? Выставить её за дверь в семь вечера, когда Андрей ещё едет с работы, а Полина уже переодета в пижаму?
Я промолчала.
И это было ошибкой. Первой, но далеко не последней.
Позже, уже вечером, я полезла в мусорное ведро. Совершенно случайно, вытряхивая пакет вместе с картофельными очистками, заметила на дне ещё одну упаковку. Пустую. От порошка, который мы купили неделю назад и который, как я была уверена, Полина принимала честно и до конца.
Я достала эту упаковку, расправила её на столе и долго смотрела.
Порошок стоил триста восемьдесят гривен. Вместе с сегодняшним вылитым лекарством выходило восемьсот шестьдесят гривен. За две недели. Одно — в слив, другое — в мусор.
Пальцы у меня заледенели, словно я держала их под ледяной водой. Я села на табурет, даже куртку после работы не сняла, и начала считать. Двенадцать раз в месяц Галина Юрьевна остаётся с Полиной. Двенадцать раз я доверяю ей ребёнка и ухожу из дома.
И ни разу за всё это время мне не пришло в голову проверить, что происходит в квартире, пока меня нет.
Андрей вернулся около половины девятого. Я молча положила перед ним пустую упаковку и флакон.
— Твоя мама выбрасывает лекарства.
— Лен, ну что ты начинаешь…
— Я ничего не начинаю. Я показываю. Вот это она сегодня вылила у меня на глазах. А это, похоже, отправилось в ведро на прошлой неделе, просто я не заметила.
Он взял упаковку, покрутил её в руках, потом устало потёр лоб.
— Она же не специально. Не со зла.
— Мне без разницы, со зла или нет. Полине четыре года.
Андрей замолчал. Когда разговор касался его матери, он почти всегда молчал. Это молчание было мне знакомо до мелочей, как скрип нашей входной двери.
— Поговори с ней, — наконец произнёс он. — Только спокойно. Мягко.
— Я уже говорила. Очень мягко. В ответ услышала, что тебя вырастили без списков.
На следующий день я взяла обычный лист А4 и крупными печатными буквами расписала всё: какие лекарства можно давать Полине, во сколько и в какой дозировке. Внизу отдельно вывела: «Больше ничего. Совсем ничего». Потом прикрепила лист на холодильник магнитом с видом Одессы.
В пятницу Галина Юрьевна пришла к девяти утра. Я подвела её к холодильнику.
— Вот. Здесь всё указано. Три раза в день, после еды.
Она подняла глаза поверх очков и смерила меня таким взглядом, будто я только что совершила нечто неприличное.
— Ты мне памятку повесила? Мне? В квартире моего сына?
— Это наша с Андреем квартира, ипотеку платим мы. И да, я повесила памятку.
Губы у неё сжались в тонкую линию. Получалось у неё это особенно выразительно: вся родня по одной этой ниточке сразу понимала, что бабушку смертельно обидели.
— Аптечка теперь будет только у меня, — сказала я. — Свои лекарства Полине не давайте. Вообще никакие. Если дадите — я узнаю.
— И каким же образом, интересно?
— Узнаю.
Галина Юрьевна щёлкнула застёжкой своей сумки, достала конфеты, как обычно, высыпала их на стол маленькой горкой и больше за всё утро не сказала мне ни слова. Я поцеловала Полину и ушла на работу с ощущением, будто оставила ребёнка не дома, а в чужой машине с заведённым мотором.
Дверь захлопнулась за моей спиной. Я спустилась на два пролёта и вдруг остановилась на площадке между этажами.
Сердце колотилось где-то у самого горла. Впервые за все годы я сказала ей прямое «нет» — без осторожных «пожалуйста», без примирительного «вы же понимаете», без попытки сгладить углы. Мне было тридцать четыре, и, кажется, все семь лет брака я училась произносить именно эту фразу.
Руки у меня при этом дрожали.
Вечером мы втроём ели пиццу. Андрей строил рожицы, Полина заливалась смехом и роняла на пол кусочки ветчины. На какой-то момент мне даже показалось, что всё само собой уляжется. Ну обиделась бабушка, походит неделю с поджатыми губами, потом остынет.
В тот вечер свекровь не позвонила. На следующий день — тоже.
А в понедельник Полина вдруг рассказала мне про горькую водичку.
— Мам, а бабушка мне даёт горькую водичку.
Полина сидела на краю ванны, болтала ножками и рассматривала пену у себя на ладони. Сказала это совершенно буднично, между делом, как дети сообщают, что на улице дождь.
— Какую водичку, зайчик?
— Из ложечки. Три капельки. Бабушка капает и говорит: пей, только маме не рассказывай, а то мама ругаться будет.
Я держала в руках её пижаму и вдруг принялась складывать её с невероятной тщательностью. Рукав к рукаву. Шов к шву. Так аккуратно я, наверное, ни разу в жизни детскую пижаму не складывала.
— А на вкус она какая?
— Горькая. Потом я конфетку ем.
Стояла середина октября. Кашель у Полины тянулся уже пятую неделю, и Валентина Павловна на последнем приёме, за который мы заплатили семьсот двадцать гривен, посмотрела на меня внимательно и спросила прямо: вы точно даёте всё так, как я назначила? Тогда я ответила «да» и была уверена, что говорю правду.
Ночью я поднялась с кровати и пошла на кухню. Флакон стоял в шкафчике ровно там, где я его оставила. Уровень жидкости выглядел правильным: чуть ниже середины, как и должно быть на седьмой день лечения.
Я открутила крышку и понюхала.
Запах оказался чужим. Не сладковатым, как раньше, а травяным, аптечным, с неприятной горчинкой. Я капнула немного на палец и осторожно лизнула.
На языке сразу осталась резкая горечь.