Следом на клеёнке оказались новые листы. Я выкладывала их спокойно, по одному, и от этого они почему-то напоминали не квитанции, а игральные карты, которыми сейчас собирались вскрыть чужой блеф.
— Членские взносы в товарищество. По четыре тысячи восемьсот гривен каждый год. Три года подряд. Лидия Юрьевна, вы же у нас казначей. Скажите, пожалуйста, кто их вносил?
Лидия опустила глаза в свою тарелку и будто приросла к месту.
— Лидия Юрьевна, подтвердите, — попросила я уже тише. — Я не прошу вас становиться на мою сторону. Просто назовите карту, с которой проходила оплата.
Она тяжело вздохнула.
— Твоя, Юлия, — наконец произнесла она. — Юлия Николаевна платила.
Я кивнула и сложила пальцы на папке.
— За три года — сто сорок восемь тысяч четыреста гривен. Из этой суммы Наталья Николаевна вернула мне ровно ничего. Ноль. И я сейчас не требую с неё отчёта, не выставляю счёт. Мы сёстры, дом у нас общий. Но больше я не собираюсь молча сидеть и слушать, будто я только жду, пока за меня всё сделают другие.
Тишина за столом стала такой плотной, что было слышно, как кто-то осторожно положил вилку на тарелку.
Наталья пошла пятнами. Сначала шея, потом щёки, потом лоб. Она с детства так краснела, когда попадалась на вранье или на чём-то некрасивом.
— Ты это нарочно притащила? — выдавила она. — Готовилась, да?
— Папка лежит у меня в машине, — ответила я. — Всегда.
— Значит, решила меня перед всеми опозорить.
— А ты меня только что не позорила?
Андрей попытался удержать её за рукав, но Наталья резко дёрнула рукой, поднялась и ушла в дом, даже не попрощавшись.
Я молча собрала все бумаги обратно. Чеки, договоры, квитанции — всё легло в папку так же ровно, как и раньше. Больше всего меня поразило, что руки у меня не тряслись.
Через несколько минут я вышла за калитку и остановилась на дороге. Вечер уже густел, в воздухе стоял запах сирени, сырой земли и дыма: где-то на дальнем конце товарищества жгли сухую прошлогоднюю траву. От реки медленно тянулся туман.
Я стояла, дышала и вдруг понимала: мне не стыдно. Совсем. Хотя всю жизнь мне казалось, что после таких разговоров при чужих людях потом неделю ходишь как обожжённая.
Следом вышла Лидия. На плечи она накинула старую кофту.
— Юлия, ты уж не держи на неё зла, — сказала она негромко. — Наталья любит пустить пыль в глаза, сама знаешь.
— Знаю.
— Только ты правильно сказала. Давно надо было.
Мы постояли рядом, не разговаривая. Потом к нам подошёл Иван Сергеевич. Он кашлянул, будто заранее извиняясь, и протянул мне небольшой картонный прямоугольник.
— Юлия, может, выбросишь, а может, когда и пригодится. Зимой тут один мужчина по участкам ходил. Доли выкупает у тех, кто с роднёй имущество поделить не может. Руслан зовут. Оставлял визитки всем на всякий случай.
Я взяла карточку и сунула в карман куртки, даже не читая. Тогда я совершенно искренне не представляла ситуации, в которой могла бы воспользоваться такой услугой.
— Спасибо, Иван Сергеевич. Но мне это точно не понадобится.
В тот момент я и правда так думала.
Уехала я уже после полуночи, ближе к часу. В доме света не было, ворота заперли изнутри, и я даже стучать не стала.
По нашему графику июнь должен был быть моим. Наталья за весь месяц ни разу не позвонила. Я тоже не поехала.
Зато в июле всё-таки собралась.
Пятого июля я притормозила у ворот и несколько секунд просто сидела за рулём, не понимая, что именно вижу.
У нового забора — того самого, за который я заплатила два месяца назад, — стояла синяя машина с незнакомыми номерами. На верёвке сушилось детское бельё: майки, шорты, носки, какие-то маленькие кофточки — много, не меньше двух десятков вещей. На крыльце устроился мальчик лет шести и сосредоточенно разбирал пластмассовый конструктор.
Я вышла из машины.
— Привет. Мама с папой дома?
Мальчик поднял на меня глаза.
— Мама на огороде.
Из-за угла дома почти сразу появилась женщина. Молодая, примерно моих лет тридцати пяти или чуть больше. На ней был халат.
Мамин халат.
Байковый, в мелкий цветочек. Тот самый, который висел на гвозде за дверью столько, сколько я себя помнила.
— Вы к кому? — настороженно спросила женщина.
— Я хозяйка, — сказала я.
Она растерянно моргнула.
— В смысле хозяйка? Хозяйка — Наталья Николаевна. Мы у неё сняли дом.
— Сняли?
— Ну да. На три месяца. До конца сентября. По шестнадцать тысяч гривен в месяц. Всё внесли сразу. Расписка есть, я сейчас покажу.
Она действительно сбегала в дом и через минуту вынесла листок из обычной тетради. Почерк Натальи я узнала бы из тысячи: округлые буквы, сильный нажим, подпись с размашистым хвостом. Срок, сумма, фамилия, подпись.
Сорок восемь тысяч гривен за лето. За дом, половина которого принадлежала мне.
Я попросила разрешения зайти внутрь. Женщина замялась, но всё же пропустила.
На кухне, на маминых полках, стояли чужие банки, пачки круп, детское печенье. На дверь в мамину комнату скотчем прилепили рисунок: домик, солнце, человечки. Прямо поверх старой облупившейся краски. В комнате пахло чужим порошком и чужими вещами.
На веранде я увидела свою раскладушку. Ту самую, на которой спала в первое лето после оформления наследства. Она была разложена и застелена каким-то пёстрым покрывалом.
Я вышла на крыльцо и набрала Наталью. Она ответила только после четвёртого гудка.
— Наталья, я на даче.
На том конце повисла длинная пауза.
— Ну и что?
— Ты сдала дом.
— Сдала, — отрезала она. — А что такого? Он полгода пустой стоит, а деньги нужны. У Андрея, между прочим, операция на глазах была.
— Половина дома моя.
— Юлия, только не начинай снова свою бухгалтерию. Ты этим домом пользуешься? Нет. За три года сколько ты там была? Девять дней? А я здесь живу, я здесь пашу, я всем занимаюсь. Значит, я и решаю.
— Ты вообще слышишь себя?
— Слышу. И ещё раз повторяю: тебе эта дача не нужна. Ты просто из вредности цепляешься.
Я стояла на крыльце отцовского дома. Мимо прошла чужая женщина с тазом мокрого белья. Мальчик крикнул ей из сада, можно ли сорвать малину.
Малину сажала мама. В девяносто седьмом. Пять кустов вдоль забора.
— Наталья, а деньги где? — спросила я.
— Какие деньги?
— Сорок восемь тысяч.
— Потратили. Думаем веранду подремонтировать, крышу там поправить.
— Крышу я уже делала.
— Ой, Юлия, всё. Я на работе.
И она сбросила вызов.
Я опустилась на ступеньку. Доска у порога тихо прогнулась подо мной — та самая, восьмая от угла, которую отец всё собирался заменить и всё откладывал.
Пальцы у меня побелели от напряжения. Я сжимала их так сильно, что заметила это не сразу. В виске било ровно и часто. Я смотрела на собственные руки и почему-то не могла понять, мои ли они.
Три года. Девять дней из всего первого лета, половина дня во втором сезоне, один-единственный день в этом году — и тот на чужом празднике у соседей. Сто сорок восемь тысяч четыреста гривен моих денег. Мамины пионы, выброшенные на компост. Отцовское кресло, гниющее в сарае под дождём.
А теперь чужой ребёнок спрашивает, можно ли ему рвать мамину малину.
Я достала телефон. Потом вспомнила про куртку, которая с мая так и валялась в багажнике, и полезла в карман. Визитка нашлась там же, куда я её сунула. Картонка успела немного помяться на сгибе.
Руслан ответил после второго гудка.
— Слушаю.
— Здравствуйте. Мне вас Иван Сергеевич из «Берёзки» посоветовал. У меня половина дома в общей долевой собственности. Я хочу продать свою часть.
— Второй собственник есть?
— Сестра.
— Ей выкуп предлагали?
— Нет, пока не предлагала.
— Тогда порядок такой. По закону сначала нужно письменно предложить ей купить вашу долю. Заказным письмом, с уведомлением. Указываете цену, даёте месяц. Если не покупает — продаёте любому. Хотите, я подъеду, посмотрю объект? Далеко от города?
— Сто сорок километров.
— Завтра к двум буду.
Он приехал минута в минуту. Крепкий мужчина лет пятидесяти, в тёмном поло, с рулеткой в руке. Из тех людей, которые говорят коротко, смотрят внимательно и за первые пять минут будто уже всё про тебя поняли.
Руслан обошёл участок, что-то замерил, постучал костяшками по брёвнам, заглянул в сарай, поднялся на чердак. Женщина-арендатор стояла возле бочки с водой и не сводила с нас перепуганных глаз.
Минут через сорок во двор резко влетела машина Натальи. Конечно, кто-то ей уже позвонил. В товариществе новости разлетаются быстрее, чем в интернете.
Она выскочила почти на ходу, даже двигатель не заглушила.
— Это ещё кто такой?
— Это Руслан, — спокойно сказала я. — Он покупает мою половину.
Наталья рассмеялась — некрасиво, коротко.