— Какую ещё половину? — бросила она, резко перестав улыбаться. — Ты его, что ли, пилой по стене делить собралась?
Руслан ответил ей с такой учтивостью, будто обсуждал не семейную ссору, а обычную рабочую смету:
— Зачем пилой? Всё оформляется законно. Через суд устанавливается порядок пользования, по коридору ставится перегородка, отдельный вход можно сделать с торца. Бригада у меня своя, работы немного. Дом добротный, выдержит. Мне такие объекты как раз подходят: потом сдаю их посуточно. Летом спрос отличный.
Наталья моргнула.
— Что вы сказали?
— Сдаю посуточно, — так же ровно повторил он. — Чаще компаниям. А если баня есть — вообще красота.
Она перевела взгляд с него на меня, потом снова на него. И я прямо увидела тот момент, когда до неё наконец начало доходить.
— Юлия, ты вообще соображаешь, что творишь?
— Вполне.
— Это родительский дом!
— Да, — кивнула я. — Именно это я тебе три года и пыталась объяснить. А ты каждый раз отвечала, что мамы уже нет.
Я вынула из сумки конверт. Одно заказное письмо ушло утром из отделения в райцентре, второй экземпляр я привезла с собой.
— Здесь официальное предложение. Как совладелица ты имеешь преимущественное право выкупить мою долю. Триста шестьдесят тысяч гривен. На ответ — месяц. Если не выкупаешь, я передаю документы Руслану. Он согласен.
— Триста шестьдесят? — Наталья даже голос сорвала. — Она этих денег не стоит!
— Оценщик посчитал, что половина участка вместе с домом тянет примерно на четыреста сорок тысяч гривен. Я уступила восемьдесят. Можешь считать, что это скидка за пионы.
Андрей выбрался из машины, но к нам не подошёл. Просто стоял в стороне, как человек, который очень хотел бы исчезнуть, но уже поздно. Женщина-арендатор тем временем увела мальчика в дом.
Наталья взяла конверт двумя пальцами, будто боялась испачкаться.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты впускаешь в мамин дом чужого мужика.
— Чужих людей туда уже впустила ты. За шестнадцать тысяч гривен в месяц.
— Это совсем другое!
— Нет, Наталья. Разница только в том, что ты пустила их ради денег, а я распоряжаюсь своей половиной.
Руслан убрал рулетку, коротко сказал, что мы созвонимся, и уехал первым.
Наталья задержалась ещё минут на десять. Потом молча села в машину и так хлопнула дверцей, что на веранде звякнуло стекло.
Я осталась во дворе одна.
День стоял жаркий, неподвижный. От нагретого профлиста тянуло металлическим запахом, где-то возле малины пахло сладко и пыльно. За баней трещал кузнечик. Я медленно обошла дом по кругу — так же, как в детстве обходила, когда возвращалась от бабушки и проверяла, всё ли на месте.
У крыльца росла картошка. Аккуратная, ровными рядками, окученная, без сорняков. Тут спорить было не с чем: за огородом Наталья действительно следила.
Я опустилась на нижнюю ступеньку, положила ладони на колени и вдруг поняла, что дышу спокойно. Глубоко. Ровно. Не так, как после скандала, когда сидишь в машине и пытаешься не разреветься, а по-настоящему — будто внутри наконец стало место.
Тридцать лет я говорила: «Ладно». Тридцать лет отдавала окно, южную комнату, удобный месяц, очередь, право первой выбрать, право первой отказаться. Всё отдавала.
А в тот день — не отдала.
Домой я поехала уже под вечер. На полпути свернула к придорожному кафе, где мы когда-то всегда останавливались с отцом за пирожками. Кафе осталось на том же месте, только вывеска стала другой. Внутри — те же клеёнчатые столы, запах жареного теста и кофе из старой машины. Я даже удивилась, как быстро память вернула всё: отцовскую куртку на спинке стула, его ладонь на руле, пакет с горячими пирожками между нами.
Я купила кофе и пирожок с яблоком. Съела его прямо на капоте, глядя, как мимо тянутся фуры в сторону Харькова.
Пирожок, если честно, оказался посредственный. Но мне всё равно было хорошо.
Хотя легче окончательно не стало. Я понимала: через месяц либо получу деньги, либо подпишу передачу половины родительского дома человеку, который будет сдавать баню шумным компаниям.
И я не была уверена, что смогу поставить подпись.
Первым позвонил племянник. Не Наталья мне, не я Наталье — позвонил Даниил, её старший сын. Ему двадцать восемь.
— Тёть Юль, это правда?
— Правда.
— Вы вообще нормальная? Это же бабушкин дом. Она вас обеих на руках носила.
— Даниил, а ты знаешь, сколько твоя мама получила за этот сезон, сдавая бабушкин дом?
— Да при чём тут это?
— При том, что с мая в бабушкиной кровати спят посторонние люди. Это тебя не смущает. А перегородка — смущает.
Он сбросил звонок. Так проще. Не надо ни считать, ни вспоминать, ни признавать очевидное.
Потом написала двоюродная сестра из Полтавы: «Юль, так нельзя. Всё-таки родня».
Следом позвонила Лидия. Долго извинялась, что вмешивается, говорила, что мы обе хорошие, просто нас обеих «бес попутал». Потом ещё человек шесть вышли на связь. Одни шептали, что я всё правильно сделала. Другие уверяли, что я разрушила семью из-за грядок и принципа.
А Наталья за весь месяц не позвонила ни разу.
Она появилась сама. Двадцать девятого июля, вечером. Поднялась ко мне на четвёртый этаж и нажала на звонок.
Стояла на пороге и внутрь не входила.
— Я оформила кредит, — сказала она вместо приветствия. — На семь лет. Триста шестьдесят тысяч гривен.
— Хорошо.
— Хорошо? — она усмехнулась, но в этот раз без прежней силы. — И это всё?
— А что ты хочешь от меня услышать, Наталья?
— Скажи, что именно этого и добивалась. Загнала родную сестру в кредит, а сама теперь будешь спокойно жить.
— Я добивалась одного месяца в июне. Помнишь? Просто одного месяца.
Она смотрела не на меня, а куда-то за моё плечо. В прихожей на тумбочке стояла мамина фотография в деревянной рамке — та самая, которую мы вместе выбирали на девять дней.
— Деньги переведу в понедельник, — сказала Наталья. — Приезжай к нотариусу.
И ушла. Даже куртку не сняла. Даже воды не попросила.
У нотариуса всё заняло минут двадцать. Бумаги уже были подготовлены. Наталья расписалась, ни разу на меня не взглянув, и вышла первой — быстро, почти бегом, будто боялась, что передумает, если задержится.
Я догнала её у входа.
— Наталья.
Она остановилась и обернулась.
— Пионы у меня прижились, — сказала я. — Если хочешь, могу дать отросток. Это ведь мама их привезла, помнишь?
— Не надо, — ответила она. — У меня картошка.
Прошло три недели.
Арендаторы так и дожили до конца сентября. Наталья их не выгнала: деньги уже были взяты, расписка написана. Кредит она теперь платит — почти восемь тысяч гривен каждый месяц. И так семь лет. Об этом мне рассказала Лидия, которая после всей этой истории стала звонить заметно чаще.
Она же передала, что в товариществе Наталья теперь говорит так: «Сестра продала мне мою же дачу и живёт на эти деньги».
Про крышу, скважину, забор, взносы и три года молчания в этой версии, конечно, ничего нет.
Даниил удалил меня отовсюду. Двоюродная сестра из Полтавы поздравила с днём рождения коротким сообщением из двух сухих слов. На семейные праздники меня больше не зовут. Да я бы, наверное, и не пошла. Потому что сидеть за одним столом и делать вид, будто ничего не случилось, я больше не умею.
Деньги лежат на вкладе. Я не потратила оттуда ни гривны. Даже проценты ни разу не сняла. Не потому, что некуда, а потому, что до сих пор не понимаю, на что их можно потратить так, чтобы не было горько.
Зато под моим окном цветёт мамин пион. В этом году на нём было четыре бутона — тёмно-бордовые, тяжёлые, после дождя склоняющиеся почти до земли. Три я срезала и поставила рядом с фотографией.
И спать я стала спокойно. Впервые за три года.
Только иногда, уже ближе к ночи, мысль всё равно возвращается: а надо ли было привозить этого Руслана? Может, хватило бы одного письма? Может, нужно было потерпеть ещё год, два, сколько угодно — вдруг всё само бы как-нибудь рассосалось?
Ведь я действительно была готова продать половину отцовского дома постороннему человеку. И Наталья это поняла. Поэтому и побежала за кредитом.
Вот и скажите мне, женщины.
Я тогда перегнула с этим покупателем долей? Или всё-таки правильно сделала, что довела дело до конца?