Весной на второй год я поехала на дачу открывать сезон. Май по нашему расписанию был моим месяцем, всё заранее оговорено. Я даже написала Наталье сообщение за несколько дней до поездки и на всякий случай сохранила скриншот, чтобы потом никто не сказал, будто я приехала без предупреждения.
Добралась я девятого числа. Калитка оказалась распахнута, возле крыльца стояла садовая тачка, доверху нагруженная навозом.
И почти сразу я заметила пустое место у дома.
Там всегда росли пионы. Три больших куста, густые, тёмно-бордовые. Мама привезла их ещё в девяносто первом — маленькими корешками из деревни, завёрнутыми во влажную тряпку и спрятанными в сумку. Каждый июнь они раскрывались огромными шапками, а девятого мая мама неизменно срезала три цветка и ставила их к фотографии отца.
Теперь вместо пионов чернела перекопанная грядка. Аккуратные ямки, подготовленные под картофель.
— Наталья!
Она появилась на пороге с ведром в руке.
— Что ты орёшь?
— Где пионы?
— А, эти? Выкопала. Только место зря занимали. Ни пользы, ни толку. Я картошку посадила — хоть дело будет.
— Их мама сажала.
— Мамы уже нет, Юлия.
Сказала это так буднично, будто речь шла о старой тряпке, и пошла дальше с ведром.
Я молча зашла в дом. В маминой комнате теперь стояла детская кроватка её внука, рядом — стеллаж, забитый игрушками. От моих вещей не осталось и следа. Ни коробки со старыми фотографиями, ни маминой швейной машинки, ни отцовского кресла-качалки, которое он когда-то сам сколотил из досок и обтянул потрёпанным брезентом.
Потом я нашла всё это в сарае.
Сарай отец поставил ещё до строительства дома, временно, кое-как, и с тех пор его толком никто не ремонтировал. Крыша была из старого рубероида, в стенах щели — ладонь пролезет. Стояла середина мая, а перед этим почти неделю лили дожди.
Кресло вздулось от сырости, дерево перекосило. Брезент пошёл зелёными пятнами плесени. Коробка с фотографиями стояла прямо на земляном полу. Дно размокло, и, когда я попыталась её поднять, картон разъехался по шву. Снимки посыпались в грязь.
Мама у речки. Отец с удочкой. Я в школьной форме, с бантами, которые казались больше моей головы.
Я присела на корточки посреди сарая и стала поднимать фотографии одну за другой.
Пальцы быстро почернели от земли. Я вытирала каждый снимок о джинсы, складывала в стопку, а руки тряслись так сильно, что фотографии съезжали и падали обратно.
Да, мама умерла. Это была правда. И картошка, если рассуждать холодно, действительно полезнее пионов. С этим я, наверное, тоже могла бы смириться, если бы дело касалось только цветов и грядок.
Но почему-то «полезным» у Натальи становилось всё, что принадлежало ей. А всё моё, всё мамино, всё отцовское — вдруг превращалось в хлам.
Я вышла из сарая, прижимая к себе стопку спасённых фотографий. Наталья как раз бросала навоз в лунки.
— Это ты всё вынесла? — спросила я.
— А кто ещё? В доме места нет, ребёнку же где-то быть надо. Одно старьё кругом.
— Мамина машинка — старьё?
— Юлия, ты на ней шить умеешь? Нет? Ну и я не умею.
Я положила фотографии на капот машины и открыла багажник.
— Ты что задумала? — насторожилась она.
Я ничего не сказала. Вернулась в сарай и вытащила швейную машинку. Чугунная, тяжёлая, неподъёмная почти. Пришлось тащить её в два захода, останавливаясь на полпути. Я погрузила её в багажник.
Потом вынесла коробку с мамиными платками. Следом — праздничный сервиз на двенадцать персон, тот самый, который доставали только на Новый год и семейные дни рождения. Потом — железный ящик с отцовскими инструментами. Последним пошло кресло-качалка: оно поместилось только после того, как я сложила заднее сиденье.
Наталья ходила за мной по пятам и повторяла, как заведённая:
— Юлия, ты что творишь? Ты с ума сошла? Это же общее!
— Общее, — согласилась я. — Вот я и забираю свою половину общего. А твоя половина пусть растёт на грядке.
За баней, у компостной кучи, я заметила выброшенные корни пионов. Два уже окончательно высохли, зато третий ещё держался: на нём виднелись розовые живые почки. Я завернула его во влажную тряпку — точно так же, как когда-то сделала мама, — и осторожно положила в пакет.
— Кресло хотя бы оставь! — крикнула Наталья. — Андрей на нём сидит!
— Андрей пусть сидит на своём.
Я захлопнула багажник. Руки были в земле, футболка испачкана глиной, волосы прилипли к вискам. А внутри вдруг стало тихо. Не пусто, не страшно — именно тихо. Такого спокойствия у меня не было очень давно.
— Ну ты и мелочная стала, Юлия, — бросила Наталья мне в спину.
Я села за руль и уехала. Сто сорок километров, почти два часа дороги. Радио я даже не включала.
Дома первым делом развернула тряпку. Корневище оказалось живым. Я посадила его под окном, с южной стороны, хорошо пролила землю и долго стояла рядом, будто могла уговорить его выжить.
И он выжил. Хотя я была уверена, что после компостной кучи, сырости, грязи и двух часов в душном багажнике ни одна почка не проснётся. Но через пару недель из земли полезли красноватые ростки — кривые, слабые, упрямые.
Каждое утро я выходила к ним с чашкой кофе. Садилась на ступеньки и смотрела, как этот маленький куст цепляется за чужую для него землю и всё равно тянется вверх.
Наталья не появлялась и не звонила до самой осени. А потом прислала короткое сообщение: «Надо бурить новую скважину. Старая заилилась, воды нет».
Скважину сделали уже в апреле. Обошлось это в тридцать восемь тысяч гривен.
Платила, конечно, я.
Забор мы меняли на майские праздники уже в этом году. Вернее, не мы — я.
Старый штакетник со стороны дороги окончательно завалился. Соседи начали жаловаться: через проломы на участок забегали собаки. Профнастил, столбы, доставка, работа — всё вместе вышло двадцать четыре тысячи гривен.
Первого мая в товариществе по традиции открывали сезон. Сначала проводили общее собрание у сторожки, потом соседи ставили столы прямо на улице, во дворе у Ивана Сергеевича. Так было заведено ещё при наших родителях, лет тридцать, если не больше.
Я приехала как раз к собранию. Обсудили взносы, отчитались по расходам, немного поспорили из-за мусорных контейнеров и разошлись. После этого все переместились за длинный стол.
Собралось человек пятнадцать. Все знакомые, свои, многие знали друг друга с детства. Иван Сергеевич разлил по рюмкам, Лидия принесла свои знаменитые пирожки с капустой, которые у неё всегда получались одинаково вкусными.
Разговор быстро перешёл на обычное: кто что успел сделать за зиму, у кого крыша потекла, кто теплицу поставил, кто яблони обрезал.
— А вы, девочки, молодцы, — сказала Лидия, оглядывая наш участок. — И крыша теперь нормальная, и забор новый. Дом будто помолодел.
И тут Наталья поставила рюмку на стол и громко, так чтобы услышали все, произнесла:
— Ну так мы с Андреем стараемся. А сестра у меня так, наездами. Приедет, посмотрит, что мы тут сделали, и обратно в город.
За столом засмеялись. Не зло, без насмешки, просто по-соседски, будто это обычная семейная шутка.
Но Наталья на этом не остановилась.
— Ей дача, если честно, и не нужна. Она просто ждёт, пока мы всё приведём в порядок. Потом продаст подороже, а деньги пополам поделим. Да, Юлия?
Она повернулась ко мне и улыбнулась.
И вот тогда внутри у меня что-то щёлкнуло. Не громко, не резко. Скорее глухо, как замок, который провернули, а он вдруг перестал держать дверь.
Пятнадцать человек сидели вокруг стола. Люди, которые помнили моих родителей. Лидия, которая в детстве кормила меня супом, когда мама была на смене. Иван Сергеевич, помогавший отцу ставить баню. Соседи, перед которыми мама никогда не опустила бы глаз.
И теперь все они должны были поверить, что Юлия сидит себе в городе, ждёт, пока сестра с мужем приведут дом в порядок, а потом явится на готовое и потребует свою долю.
В машине у меня лежала папка. Самая обычная картонная, на резинках. Я завела такие ещё в то время, когда болела мама, чтобы не терялись аптечные чеки, назначения врачей и квитанции. Потом привычка осталась.
Я поднялась из-за стола.
— Юлия, ты куда? — спросил Андрей.
— Сейчас вернусь.
Я дошла до машины, достала папку и вернулась обратно. Села на своё место, положила её перед собой и развязала резинки.
— Наталья, раз уж ты сказала, что это вы стараетесь, давай при всех спокойно посчитаем, кто и что сделал. Это много времени не займёт.
— Юлия, не начинай, — процедила она.
— Крыша. Сентябрь позапрошлого года. Семьдесят две тысячи гривен. Вот чек, вот второй.
Я положила бумаги на клеёнку.
— Скважина. Прошлая весна. Тридцать восемь тысяч гривен. Договор с бригадой, подпись вот здесь.
— Юлия!
— Забор, который все только что хвалили. Двадцать четыре тысячи гривен. Оплачен позавчера.
Я вынула из папки следующую пачку квитанций и аккуратно положила её перед собой.