— Юлия, в июне на дачу не приезжай.
Наталья произнесла это так спокойно, словно сообщала, что завтра обещают дождь.
— В каком смысле — не приезжай? Июнь же мой.
— У нас посадки. Помидоры уже в землю перенесли, огурцы посеяли. Кто всё это будет поливать и смотреть?
Я стояла на кухне, прижимая телефон к уху, и смотрела на настенный календарь. Июнь был аккуратно обведён синим фломастером. Обводила его я сама — ещё в ноябре, когда мы с Натальей сидели за этим самым столом и делили дачный сезон по месяцам.
Дом построил отец. В восемьдесят восьмом году, своими руками. Шесть соток в садовом товариществе «Берёзка», сто сорок километров от города. Мама проводила там каждое лето почти до самого конца. Её не стало три года назад, в марте. Осенью мы с Натальей оформили наследство: всё поровну, по половине дома и участка каждой.
Тогда же и договорились: живём по очереди. Месяц она, месяц я. Сезон с мая по сентябрь — пять месяцев, которые вполне можно поделить на двоих.
— Наталья, мы ведь уже всё расписали.
— Расписали тогда, когда ещё было непонятно, у кого какие планы. Ты всё равно в городе работаешь. Зачем тебе дача? Приедешь на пару дней, пожаришь шашлык — и обратно.
— Я собиралась приехать на месяц. Так, как мы решили.
— Приезжай в августе.
И она просто отключилась.
Мне сорок семь. Наталье — пятьдесят три. Она всю жизнь была старшей, а у нас это почему-то всегда означало, что последнее слово остаётся именно за ней. В детстве она определяла, кому спать у окна. Потом — кто поедет с родителями на море, а кто останется у бабушки. Я к этому привыкла. Мама повторяла: «Юлия, уступи, ты же умнее». И я уступала.
Тем первым летом я ещё уговаривала себя, что это всего лишь недоразумение. Ну рассада. Ну огурцы. Ничего страшного, приеду попозже.
В конце июня я всё-таки выбралась на выходные. Хотела просто посмотреть на мамины пионы у крыльца.
Калитка оказалась закрыта изнутри.
Я стояла у дороги с двумя пакетами: в одном был пирог, в другом — рассада петунии. Стучала, звала. Соседская собака тут же подняла лай на всю улицу. Минут через семь из дома вышел муж Натальи, Андрей, в майке и трусах. Посмотрел на меня так, будто я пришла с проверкой счётчиков.
— О. А ты чего не предупредила?
— Я звонила. Три раза.
— Так мы на огороде были. Телефон в доме лежал.
На веранде стоял их чемодан. А в маминой комнате, где я спала всё детство, на кровати были разложены чужие вещи. И даже не Натальины, а её невестки. Выяснилось, что невестка с внуком тоже приехали сюда на всё лето, потому что «ребёнку нужен свежий воздух».
— А мне где быть? — спросила я.
— Ой, ну ты же всего на два дня. На веранде есть диванчик.
Я осталась на эти два дня. И всё время ловила себя на странном ощущении: будто я не в родительском доме, а в гостях, где боишься присесть не на тот стул. За пятерых перемыла посуду, прополола две грядки и уехала.
За то лето я приезжала четыре раза. В общей сложности — девять дней. А положено мне было семьдесят пять: пять месяцев пополам. Я даже на бумажке считала, чтобы не ошибиться. Девять дней из семидесяти пяти. И каждая такая поездка — сто сорок километров в одну сторону, два часа за рулём и примерно семьсот двадцать гривен на бензин туда и обратно.
Наталья же жила там с первого мая по двадцать восьмое сентября. Без перерывов.
В августе я решила приехать уже по-настоящему. Взяла отпуск на две недели, купила новый поливочный шланг и складную сушилку. Позвонила заранее — за десять дней.
— Наталья, я приеду четвёртого августа. На две недели.
— Приезжай, — ответила она. — Только у нас мама Андрея будет.
Мама Андрея, Тамара Павловна, приехала третьего числа. И заняла мамину комнату.
Я появилась четвёртого, около часа дня, с сумкой, собранной на две недели.
Мне снова поставили раскладушку на веранде. Между холодильником и дверью. Ночью через эту дверь ходили все: Андрей — курить, внук — в туалет, Тамара Павловна — попить воды. Дверь скрипела так громко, что я просыпалась каждый раз.
На третью ночь я лежала, слушала этот бесконечный скрип и вдруг очень ясно поняла простую вещь. Это дом моего отца. Он сам настилал здесь пол. Я точно знаю, какая доска у порога прогибается — восьмая от угла. Мне было восемь, когда её меняли, и я подавала отцу гвозди.
А теперь я сплю в проходе.
Утром Наталья варила кашу внуку. Я взяла свою чашку — ту самую, с васильком, — села за стол и сказала:
— Наталья, я остаюсь на две недели. Как и предупреждала.
— Ну оставайся. Кто тебя выгоняет?
— И спать я буду в маминой комнате.
Она сразу поставила ковшик на плиту и резко обернулась.
— Там Тамара Павловна.
— Тамара Павловна — мама Андрея. Мне она никто. А комната — мамина.
— Юлия, ты что такое говоришь? Она пожилой человек.
— Мне сорок семь. Я тоже уже не девочка. И половина этого дома принадлежит мне.
Наталья смотрела на меня так, будто я внезапно заговорила на незнакомом языке. В нашей семье так не разговаривали. У нас было принято сказать «ладно», уйти на кухню и тихо там плакать.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Я взяла свою сумку, отнесла её в мамину комнату и поставила у стены. Вещи Тамары Павловны я не тронула. Ни одной вещи. Просто поставила сумку и вышла.
К вечеру Тамара Павловна уже уехала. Андрей отвёз её на станцию и вернулся молча.
Ночью я легла на мамину кровать — ту самую, с железными шишечками на спинке. За окном шелестела старая яблоня, которую отец прививал четыре раза, но она так толком и не прижилась.
Никто ко мне не зашёл. Никто ничего не сказал. В доме было тихо.
Я лежала и чувствовала, как меня понемногу отпускает. Плечи сами опустились вниз. Оказалось, всё это время они были напряжены и подняты, будто я чего-то ждала.
На следующий день я поехала на озеро. Одна. Взяла термос, села на мостках и просидела там часа два. Вода была тёплая, у самого берега сновали мальки. Я даже искупалась — впервые за всё лето.
Вечером Андрей позвал меня ужинать. Мы ели молча, но всё-таки ели вместе. Внук показывал мне пойманную ящерицу в банке. Я смеялась.
А Наталья за весь ужин ни разу ко мне не повернулась.
В сентябре она позвонила сама. Впервые за два месяца.
— Юлия. Крыша потекла. Над кухней.
Крышу мы ремонтировали в сентябре. И платила за всё я.
Семьдесят две тысячи гривен. Бригада, шифер, обрешётка, демонтаж старого покрытия и вывоз мусора. Я отправила деньги бригадиру на карту двумя переводами и оба чека сохранила.
— Наталья, половина суммы за тобой.
— Юлия, ну ты же понимаешь, Андрей уже четвёртый месяц без работы.
Я понимала. Я вообще в нашей семье всегда всё понимаю. У меня, похоже, такая должность — понимающая.
Свою половину Наталья не вернула ни тогда, ни весной, ни даже через год. А я почему-то не могла заставить себя снова напомнить ей о деньгах. Говорить родной сестре про долг казалось мне постыдным.
Членские взносы в товарищество тоже оплачивала я. Четыре тысячи восемьсот гривен за сезон, три сезона подряд — всего четырнадцать тысяч четыреста. Плюс электричество по счётчику: пользовались в основном они, а квитанции приходили на общий адрес и списывались с моей карты, потому что у Натальи, как она объясняла, карта к оплате не привязана.