— Вы и накормите, Наталья Сергеевна, — произнесла я спокойно и начала спускаться с крыльца. — Вы ведь утром сами сказали, что приехали помогать по хозяйству. Ну вот оно, хозяйство. Помогайте своему сыну. Нарежьте салатов побольше, не экономьте. Мужчины, наверное, уже голодные, как звери.
Я подошла к машине, распахнула заднюю дверцу и посадила детей. Проверила, как застёгнуты ремни, поправила дочке панамку, сыну дала бутылку воды. Потом села сама, закрыла дверь и на несколько секунд просто положила ладони на нагретый солнцем руль.
В зеркале заднего вида двор был виден целиком, будто кто-то специально выставил передо мной всю эту сцену. Длинный стол, на котором салаты уже начали вянуть от жары. Шестеро притихших мужчин, сидящих над пустыми рюмками и тарелками. Мангал, из которого тянулся дым, но за ним уже никто не следил. На углях темнели куски мяса, про которые все забыли. Андрей стоял посреди двора с той самой лопаткой в руке и выглядел так, словно у него из-под ног внезапно выдернули землю. А Наталья Сергеевна то прижимала ладонь к груди, то всплескивала руками, не в силах поверить, что я действительно уезжаю.
Я повернула ключ в замке зажигания. Двигатель завёлся сразу, мягко и ровно. Я вырулила со двора медленно, без рывка, не нажимая резко на газ.
И самое странное — руки у меня совсем не тряслись.
С заднего сиденья тихо спросила дочка:
— Мам, а мы почему уезжаем? А папа останется там?
Я посмотрела на неё в маленькое зеркало.
— Потому что мама тоже живой человек, солнышко, — ответила я. — Мама очень устала. И мама захотела домой. А папа взрослый. Он справится.
До города мы добрались примерно за час. По пути я остановилась возле небольшого киоска и купила детям по огромному мороженому в шоколадной глазури. Они ели его, болтали ногами и переговаривались между собой, а я вдруг поняла, что впервые за весь день в машине нет тяжести. Нет крика, суеты, раздражения. Просто дорога, дети и тёплый вечер.
Дома я помогла им разуться, умыла липкие от мороженого лица, включила мультфильмы, а сама прошла на кухню. Заварила чай, села у открытого окна и долго смотрела на улицу. За окном шумел город: где-то проезжали машины, хлопали двери подъезда, кто-то смеялся во дворе. Но для меня это всё равно была тишина.
Никто не кричал: «Принеси!»
Никто не объяснял мне, что я обязана делать, потому что родилась женщиной.
Никто не сидел за столом в ожидании, когда я подам очередную тарелку.
За семь лет это был мой первый настоящий выходной. Не тот, когда ты вроде бы не на работе, но с утра до ночи крутишься для всех. А настоящий. Когда я никому ничего не должна.
Телефон начал вибрировать минут через двадцать. Сначала на экране высветилось имя Андрея. Я посмотрела и сбросила. Он набрал снова почти сразу. Потом появилась фотография Натальи Сергеевны. Следом опять Андрей — уже без паузы, один звонок за другим.
Я взяла телефон, отключила звук и положила его экраном вниз на подоконник.
Чай в чашке постепенно остывал. В окно тянуло вечерним воздухом. Из комнаты доносился детский смех — они смотрели мультик и о чём-то спорили. А я сидела, обнимая ладонями тёплую чашку. Ладонями в царапинах, с сухой кожей, с обломанными ногтями. Сидела и просто дышала. Ровно. Глубоко. Как будто впервые за долгое время мне дали право сделать вдох.
Но внутри я понимала: на этом всё не закончится. Андрей вернётся. Если не сегодня, то завтра. Или послезавтра. И этот разговор всё равно придётся пережить.
Прошёл месяц.
В тот вечер Андрей действительно приехал обратно в город. Влетел домой один, без гостей, мрачный до черноты. Едва переступив порог, он вывалил на меня всё сразу. Сказал, что мужчины, не дождавшись нормального горячего, обиделись и разъехались голодными. Что я опозорила его перед всей округой. Что выставила его перед коллегами идиотом, который не может навести порядок в собственном доме. Что его мать теперь лежит с сердцем и называет меня неблагодарной женщиной, бросившей семью в праздничный день.
Я стояла и слушала.
Не перебивала.
И не попросила прощения.
После этого мы так по-настоящему и не помирились.
Теперь Андрей ездит на дачу по выходным без меня. Один. Сам возится с этими двенадцатью грядками, хотя, честно говоря, половина уже заросла так, что там не сразу поймёшь, где что было посажено. Сам носит воду от колодца. Сам разбирается с мангалом, сараем, инструментами и прочими «мужскими» делами, до которых раньше у него почему-то не доходили руки. Калитку, кстати, он всё-таки починил. Оказалось, может. Просто понадобилось, чтобы никто другой этого за него не сделал.
Возвращается он оттуда уставший, раздражённый, с красной от солнца шеей. Моется, ужинает и весь вечер молчит.
Наталья Сергеевна со мной не общается совсем. Зато, как мне передали, родственникам звонит регулярно. Рассказывает в подробностях, какая Полина оказалась бессовестная: мол, бросила полный двор гостей, схватила детей и уехала, мужа на смех выставила, свекровь довела, праздник испортила. И, главное, даже не стыдится.
Я узнала это от золовки. И неожиданно именно она сказала мне:
— Знаешь, я бы, наверное, ещё раньше сорвалась.
На дачу я больше не езжу. Ни разу за этот месяц. По выходным остаюсь дома, высыпаюсь, готовлю что-нибудь простое, гуляю с детьми в парке, вожу их в кино. Мы даже записались втроём в бассейн — давно хотели, но всё не находилось времени.
Руки у меня постепенно зажили. Царапины сошли, кожа перестала трескаться. Я впервые за всё лето сделала маникюр. Обычный, светлый, ничего особенного. Но когда я смотрела на свои аккуратные ногти, мне почему-то хотелось плакать.
С Андреем мы теперь живём вежливо и холодно. Как соседи, которые делят одну квартиру. Спим в разных комнатах. О будущем не говорим. Будто оба ждём, кто первым назовёт вслух то, что давно висит в воздухе.
Зато я больше не таскаю двадцать вёдер воды от колодца к теплице. Не поднимаюсь в половине пятого утра, чтобы замариновать мясо для чужого застолья. Не стою весь день у плиты, пока кто-то отдыхает под яблоней. И за весь этот месяц я ни разу не услышала фразу про «женские обязанности по хозяйству».
Я сплю спокойно.
Впервые за семь лет — по-настоящему спокойно.
Только иногда, уже глубокой ночью, когда дети уснули и в квартире становится совсем тихо, я лежу с открытыми глазами и снова возвращаюсь мыслями к тому дню. Может, я действительно поступила слишком резко? Может, надо было вытерпеть до конца, дождаться, пока гости уедут, а потом поговорить с Андреем наедине? Без сцены, без чужих глаз, без того, чтобы срывать детям выходной и оставлять накрытый стол?
И всё же другой голос внутри спрашивает: а сколько ещё нужно было терпеть?
Я тогда перегнула? Или, наоборот, слишком долго молчала?
Как вы думаете: я имела право уехать с детьми и оставить их разбираться самим? Или всё-таки зря устроила это при гостях?