— Вы и накормите, Валентина Сергеевна, — спокойно бросила я, уже спускаясь с крыльца. — Вы ведь с самого утра уверяли, что приехали помогать. Вот и помогайте. Режьте салаты, не экономьте. Мужчины, как выяснилось, у нас голодные, им много надо.
Я подошла к машине, открыла заднюю дверь и усадила детей. Проверила, защёлкнулись ли ремни, поправила сыну кепку, дочке убрала прядь волос с лица. Потом села за руль и на секунду положила ладони на нагретую солнцем баранку.
В зеркале заднего вида двор был виден целиком. Длинный стол, на котором уже оседали салаты. Шестеро мужчин, непривычно притихших над пустыми рюмками. Мангал, оставленный без присмотра, с лениво поднимающимся дымом. На углях темнели куски мяса, про которые все вдруг забыли. Посреди двора стоял Андрей с лопаткой в руке — растерянный, злой и совершенно не понимающий, что делать дальше. А рядом металась Валентина Сергеевна: то хваталась за грудь, то всплескивала руками, то опять что-то кричала мне вслед.
Я повернула ключ в замке зажигания. Машина завелась с первого раза, ровно и послушно. Я медленно вырулила за ворота, без рывков, не давя на газ.
И только тогда поняла: руки у меня не трясутся. Вообще.
Сзади тихо подала голос дочка:
— Мам, а мы почему уезжаем? А папа там останется?
Я посмотрела на неё в зеркало.
— Потому что мама тоже живой человек, солнышко, — ответила я как можно мягче. — Мама очень устала. И мама решила поехать домой. А папа взрослый, он справится.
До города мы добрались примерно за час. По дороге я остановилась возле маленького киоска и купила детям по большому мороженому в шоколадной глазури. Они ели его, болтали ногами и наперебой обсуждали какой-то мультик. И впервые за весь день в салоне стало спокойно. Легко. Без криков, без приказов, без чужих ожиданий.
Дома я помогла детям снять обувь, переодела их и включила мультики. Себе заварила чай, села на кухне у открытого окна и просто замерла.
В квартире было тихо.
Да, за окном шумел вечерний город, где-то проезжали машины, хлопали двери в подъезде, но всё равно это была тишина. Та самая, которой мне так не хватало. Никто не командовал: «Принеси». Никто не объяснял, что по праву рождения я обязана стоять у плиты, таскать вёдра и обслуживать взрослых мужчин. Никто не сидел за столом в ожидании, когда я подам очередную тарелку.
За семь лет это был мой первый настоящий выходной. Не такой, где я вроде бы «отдыхаю», но с утра до ночи бегаю по хозяйству. А настоящий. Когда я никому ничего не должна.
Минут через двадцать телефон начал вибрировать. Сначала звонил Андрей. Его имя высветилось на экране, и я просто сбросила вызов. Через несколько секунд — снова он. Потом появилась фотография Валентины Сергеевны. Следом опять Андрей, уже настойчивее, один звонок за другим.
Я взяла телефон, включила беззвучный режим и положила его экраном вниз на подоконник.
Чай в чашке остывал медленно. За окном темнело. Из комнаты доносился детский смех — дети смотрели мультик и о чём-то весело спорили. А я сидела, обхватив ладонями тёплую чашку. Ладони были исцарапанные, шершавые, с тёмными полосками земли возле ногтей. Я смотрела на них и дышала. Ровно. Глубоко. Как будто впервые за долгое время мне хватало воздуха.
Но я понимала: этим всё не закончится. Сегодня они покричат, завтра Андрей вернётся в город, послезавтра начнутся разговоры, претензии, обвинения. Всё равно придётся как-то жить дальше и разбираться с тем, что произошло.
Андрей приехал домой в тот же вечер. Один. Без гостей, без своей обычной самоуверенности, мрачный, будто грозовая туча.
Едва переступил порог, сразу вывалил на меня всё подряд. Оказалось, мужчины, не дождавшись горячего, обиделись и разъехались по домам почти голодные. Оказалось, я унизила его перед коллегами и выставила на посмешище перед всей округой. Оказалось, мать после моего «позора» слегла с сердцем и теперь считает меня неблагодарной дрянью, которая бросила семью в праздничный день.
Я слушала молча. Не перебивала. Не оправдывалась.
И извиняться тоже не стала.
Мы тогда так и не помирились.
С тех пор прошёл месяц.
Теперь Андрей ездит на дачу по выходным один. Сам пропалывает свои двенадцать грядок, хотя, честно говоря, половина уже успела зарасти — одному ему на всё не хватает ни времени, ни сил. Сам таскает воду от колодца. Сам разбирается с теплицей, с мангалом, с сорняками, с тем самым «мужским хозяйством», которое раньше почему-то заканчивалось ровно там, где начиналась тяжёлая ежедневная работа.
Калитку, как мне передали, он всё-таки починил. Значит, силы нашлись, когда прижало.
Возвращается он с дачи усталый, раздражённый, с красной обгоревшей шеей и грязью под ногтями. Вечером почти не разговаривает. Ест молча, смотрит в одну точку и делает вид, что всё нормально.
Валентина Сергеевна со мной не общается совсем. Зато регулярно обзванивает родственников и каждому рассказывает свою версию событий. По её словам, Ирина оказалась настоящей оторвой: бросила накрытый стол, схватила детей, уехала неизвестно куда, а бедного мужа выставила дураком перед гостями. И, конечно, никакой совести у меня нет.
Я знаю об этом от золовки. Удивительно, но она в этой истории встала на мою сторону.
А я на дачу больше не езжу. Ни разу за этот месяц.
По выходным остаюсь дома. Наконец-то высыпаюсь. Вожу детей в парк, в кино, гуляем без спешки, без оглядки на грядки, рассаду и чужие шашлыки. Мы даже записались втроём в бассейн. Дети счастливы, а я впервые за долгое время чувствую, что выходные могут быть не наказанием, а нормальной частью жизни.
Руки постепенно зажили. Царапины сошли, кожа стала мягче. Я впервые за всё лето сделала маникюр и долго потом рассматривала пальцы, будто они не мои.
С Андреем у нас теперь всё ровно и холодно. Как у людей, которые живут рядом, но уже давно не близки. Спим в разных комнатах. О будущем не говорим. Он молчит, я тоже. Будто каждый ждёт, что другой первым назовёт то, что и так висит между нами.
Зато я больше не таскаю по двадцать вёдер от колодца до теплицы. Не встаю затемно, чтобы мариновать мясо для чужих гостей. Не слушаю лекции о том, какие обязанности у женщины «по природе» и почему мужчина после работы должен отдыхать, а я — работать ещё больше.
И за этот месяц я ни разу не услышала фразу про «женские дела».
Я стала спать спокойно. По-настоящему спокойно. Впервые за семь лет.
Только иногда, когда дети уже уснут, а в квартире становится совсем тихо, я лежу в темноте и снова прокручиваю тот день. Думаю: а может, я всё-таки перегнула? Может, надо было дождаться, пока гости разъедутся, уложить детей, а потом поговорить с Андреем один на один? Без чужих глаз, без этой демонстрации, без резкого отъезда?
Может, не стоило срывать детям выходной и бросать накрытый стол?
Или, наоборот, я слишком долго терпела, и тогда на даче просто случилось то, что должно было случиться уже давно?
Как вы считаете: я имела право так поступить — или всё-таки зря устроила сцену при гостях и втянула в это детей?