Я едва успела опустить миску на стол, как Валентина Сергеевна расправила плечи и громко, почти торжественно, так, чтобы ни один из шестерых гостей не пропустил ни слова, объявила:
— Вот, дорогие мужчины, смотрите и запоминайте, какая у моего Андрея жена! Настоящая хозяйка. На ней и дом, и огород, и кухня — всё держится. Не женщина, а сокровище. Сразу видно: воспитали правильно.
За столом довольно загудели. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то закивал, а один из гостей даже поднял запотевшую рюмку и сказал:
— За хозяйку!
Я стояла перед ними с пустым подносом, в выцветшем старом фартуке, с мокрой от жара спиной, спутанными волосами и липкими от усталости руками. И чувствовала, как лицо наливается жаром, а уши начинают гореть так, будто меня выставили на посмешище.
«Правильно воспитанная». «Хозяйка». «Золото».
Красивые слова, за которыми пряталось одно и то же: женщина, которая молча тянет на себе всё, не жалуется, не просит, не возмущается. Удобная. Безотказная. Та, что должна улыбаться, пока её используют.
Я ушла обратно на кухню. Села на табурет возле окна и вдруг замерла, глядя на собственные руки. Будто увидела их впервые за много лет.
Ногти поломаны почти под корень. Два пальца заклеены пластырем — вчера натёрла мозоли. На запястьях тонкие свежие царапины от крапивы и тяпки. Кожа на костяшках сбита, сухая, красная, потрескавшаяся. Руки не тридцативосьмилетней женщины, а какой-то измученной старухи.
И седая прядь у виска. Я заметила её только этим летом, когда случайно задержала взгляд в зеркале. Раньше её не было.
С веранды через распахнутое окно летели смех, звяканье посуды, глухие удары стаканов о столешницу. Потом раздался голос Андрея — громкий, самодовольный, уже развязный от пива:
— Да что вы удивляетесь, мужики! У меня дома порядок железный. Жена своё место крепко знает. Это ж женское дело — накормить, постирать, убрать, на грядках согнуться. А наше, мужское, какое? На диване полежать да пивка хлебнуть! Ха-ха!
Снова грянул смех. Громче всех смеялась Валентина Сергеевна — её дробный, довольный смешок я узнала сразу.
Я медленно поднялась. Сердце билось высоко, почти в горле, тяжёлыми толчками. Пальцы сами сжались в кулаки так сильно, что побелели суставы, а ногти болезненно впились в ладони.
Семь лет. Двадцать вёдер воды. Двенадцать грядок. Пять килограммов мяса с пяти утра. Два километра по жаре с сумками в руках. Бесконечная готовка, стирка, уборка, банки, рассада, грязь под ногтями.
И всё это — чтобы он при посторонних мужчинах называл меня прислугой и заливался смехом.
Я вышла во двор. Шла спокойно, твёрдо, будто каждое движение уже было давно решено за меня. За столом разом притихли. Шесть пар мутноватых, захмелевших глаз повернулись в мою сторону. Андрей сидел во главе стола, развалившись, как хозяин праздника, и улыбался мне снисходительно.
— Андрей, — произнесла я негромко, но в наступившей тишине мой голос прозвучал отчётливо. — Я не прислуга. Я твоя жена. И мать твоих детей.
Повисла тишина. Один из гостей так и застыл с рюмкой на полпути ко рту, потом неловко поставил её обратно.
— Ирина, ты чего это вдруг? — Андрей растерянно хохотнул и оглянулся на приятелей, пытаясь сделать вид, что всё по-прежнему шутка. — Иди лучше мясо переверни, а то сгорит.
— Сам переверни, — ответила я. — Это твои гости. И твой мангал.
Валентина Сергеевна резко привстала, лицо у неё пошло неровными красными пятнами.
— Да как ты смеешь с мужем так разговаривать при людях?! Совсем совесть потеряла? Бесстыжая! Андрюша, ты только посмотри на неё!
Я перевела взгляд с неё на мужа. Свекровь была перекошена от злости. Андрей за несколько секунд из самоуверенного барина превратился в растерянного мальчишку, которого застали за чужой шалостью. Гости молчали, опустив глаза в тарелки, будто внезапно очень заинтересовались салатом и картошкой.
И именно тогда внутри что-то окончательно щёлкнуло.
Я развернулась и пошла в дом. За спиной Андрей что-то крикнул — то ли «вернись», то ли «ты что устроила», — но слова уже не имели значения. Валентина Сергеевна причитала так громко, что её наверняка слышали соседи через забор. Я даже не обернулась.
В дальней комнате с самого утра сидели дети: восьмилетняя дочка и шестилетний сын. Я сама отправила их туда, потому что во дворе пили, шумели, спорили и хохотали чужие взрослые мужчины, и мне совсем не хотелось, чтобы дети это видели.
— Собирайтесь, мои хорошие, — сказала я и сама удивилась собственному спокойствию. — Мы едем домой. В город.
Они не стали задавать лишних вопросов. Дача им давно надоела: друзей здесь не было, интернет ловил через раз, а весь день приходилось сидеть тихо, чтобы не мешать взрослым. Дочка сразу схватила свой маленький рюкзак, сын прижал к себе планшет и любимую машинку.
Я вернулась на кухню. На полочке у двери лежали ключи от машины.
Те самые ключи, которые все семь лет будто по праву принадлежали только Андрею. Хотя водительские права у меня были ещё до свадьбы. Я умела водить. Просто на дачу всегда вёз он: садился за руль уверенно, как хозяин, а я устраивалась на пассажирском сиденье, словно гостья в собственной жизни.
Семь лет я ездила рядом. Не выбирая дорогу.
Я взяла ключи и сжала их в ладони. Металл был холодный, тяжёлый, настоящий.
Через минуту я вышла на крыльцо с сумкой через плечо. Дети шли следом. Андрей, заметив ключи в моей руке, вскочил со скамейки и бросился наперерез.
— Ты куда собралась?! — выпалил он. — А гости? А стол? Ирина!
Я остановилась на верхней ступеньке и посмотрела на него сверху вниз. Редкое ощущение. Почти забытое.
— Андрей, ты ведь сам всё объяснил, — сказала я спокойно. — Только что. При всех. Кормить, убирать, развлекать — это, по-твоему, женская работа. Так вот, я устала быть этой женщиной для хозяйства. За семь лет устала. Сегодня твоя очередь. Гости твои. Мать твоя. Шашлык твой. Вот и корми их, развлекай, жарь мясо, а потом мой посуду. У тебя же, как ты сказал, дома всё схвачено. Покажи теперь мужчинам, как именно.
Андрей открыл рот, но ничего не произнёс. Потом закрыл. Лопатка для мангала так и осталась торчать у него в руке.
Следом на крыльцо выскочила Валентина Сергеевна. Она размахивала сложенной газетой, задыхалась от возмущения и почти срывалась на визг:
— Прекрати немедленно этот цирк! Оставь детей у соседки и возвращайся за стол! Кто теперь гостей кормить будет, я тебя спрашиваю?!