Сергей вспыхнул так, что краснота дошла почти до ушей.
— А обсуждать меня при всех, значит, можно?
Он отвёл глаза и промолчал. Я уже понимала: будет молчать до конца вечера, как будто его здесь вообще нет.
— Осталось последнее. Про тот самый чемодан, — я достала из папки ещё один лист. — Здесь указано, что моя бабушка, Раиса Юрьевна, завещала квартиру мне. С чемоданом я приехала потому, что деньги от той квартиры лежали на счёте до две тысячи девятнадцатого года. А потом они превратились в вашего Серёженьку, который, как вы любите повторять, ночами не спал.
Андрей Павлович кашлянул, крякнул и потянулся к солёному огурцу. Валентина Викторовна вдруг поднялась со стула и заявила, что ей надо домой: кот, мол, голодный.
— Ты нас сейчас позоришь, — процедила Лидия Сергеевна сквозь зубы.
— Позорит не тот, кто зачитывает документы. Позорит тот, кто довёл до таких документов.
Я аккуратно сложила листы обратно, перетянула папку резинкой и посмотрела на всех.
— Тридцать первое декабря, — сказала я в наступившей тишине. — До тридцать первого вы решаете вопрос с жильём. С первого января в этой квартире остаёмся жить только мы трое: я, Сергей и Полина. У вас восемнадцать дней. За это время можно найти съёмную квартиру.
— А на какие деньги?! — сорвалась Дарья.
— Попроси у брата. У того самого, который не спал ночами.
— Ты жестокая, — бросила золовка. — Я думала, ты нормальный человек.
— Я нормальный человек. Просто наконец-то всё посчитала.
— Мам, ну скажи ей хоть что-нибудь! — Дарья повернулась к Лидии Сергеевне.
— А что я ей скажу? — мрачно отозвалась та. — Она же с бумажками пришла.
— Если понадобится, я с этими бумажками и в суд приду, — спокойно ответила я.
Гости начали расходиться ближе к девяти. Посуду после них мыла я одна. Лидия Сергеевна закрылась в зале, Дарья укладывала Матвея, Сергей стоял на лестничной клетке с сигаретой.
Тарелки были скользкие от жира, вода обжигала пальцы. Я стояла у мойки и слушала, как глухо шумит в трубах.
Спина ломила так, будто в неё вставили железный прут. Ладони щипало от горячей воды и средства для посуды.
И тут я вдруг поняла: мне не стыдно. Совсем. Ни на каплю. Весь вечер я ждала, что стыд накроет меня, что станет неловко за громкие слова, за документы, за чужие взгляды. Но он так и не пришёл. Вместо него появилось другое чувство — ровное, холодное, ясное решение.
Полина вышла на кухню уже в пижаме. Молча взяла полотенце и принялась вытирать тарелки.
— Мам, — сказала она тихо, — ты сегодня была как героиня из фильма.
— В плохом смысле?
— Нет. Нормально. Просто немного страшно.
Мы домыли всё до конца, потом сели пить чай с остатками торта. Даже посмеялись над Андреем Павловичем: он весь вечер охранял блюдо с огурцами, будто это была последняя еда на земле, и никого к нему не подпускал.
В ту ночь Сергей ушёл спать в зал, на матрас. Он со мной не разговаривал. А я, впервые за много лет, не пошла его звать.
Через неделю, в пятницу, мне позвонили из банка.
— Наталья Николаевна? Напоминаем: по кредитному договору от седьмого декабря первый платёж должен поступить двадцать восьмого числа. Сумма — двенадцать тысяч пятьсот шестьдесят грн.
— По какому ещё договору? — не сразу поняла я.
На другом конце провода девушка на секунду замолчала.
— Договор оформлен на Соколова Сергея Валерьевича. Вы указаны как контактное лицо.
Я стояла в подсобке ателье, прижимала телефон к уху и смотрела на настенный календарь. Сердце сильно ударило один раз — и будто замерло.
Сергею я звонила четыре раза. Он ответил только вечером, когда уже подъезжал к дому. Я выбежала во двор без куртки, в домашних тапках, и стояла на морозе рядом с его машиной.
— Триста шестьдесят тысяч грн, — сказала я. — Под двадцать семь процентов. На пять лет.
Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону детской площадки.
— Дарье надо было срочно доплатить застройщику. Иначе она теряла вообще всё.
— Ты взял триста шестьдесят тысяч и даже не сказал мне.
— Ты бы не дала.
— Я бы хотя бы знала!
— Ну теперь знаешь.
— Конечно, я бы не согласилась! Мы ипотеку восьмой год тащим!
— Наташ, это моя сестра. У неё ребёнок на руках.
— У тебя тоже есть ребёнок. Ты о ней вообще вспоминаешь?
— Не переворачивай.
— Полине в январе платить за курсы. Об этом ты помнишь?
— Как-нибудь разберёмся.
Он резко захлопнул дверь машины и пошёл к подъезду. А я осталась во дворе. Снег забивался в тапки, пальцы немели, но я почему-то ещё минут пять не могла сдвинуться с места.
На следующее утро я открыла банковское приложение и вошла в накопительный счёт.
Ноль.
Не «мало осталось». Не «почти всё снято». Просто ноль грн. Списание от двадцать девятого ноября — вся сумма одним переводом. Я трижды обновляла страницу, будто цифры могли измениться от моего взгляда. Но на экране оставался тот же самый ноль.
Сто тридцать шесть тысяч грн. Четыре года я откладывала с каждого заказа: иногда по две тысячи восемьсот, иногда по три тысячи двести, а бывало и по тысяче двести, когда работы почти не было. Эти деньги предназначались Полине — на курсы и первый год учёбы.
Счёт был открыт на моё имя. Но доступ у Сергея остался с той зимы, когда я лежала с температурой и не могла сама дойти до банка. Тогда я оформила ему право распоряжаться счётом. Своими руками оформила. И тогда мне это казалось разумным.
Я сидела на кухне с телефоном в руке и не могла встать со стула.
Напротив Лидия Сергеевна спокойно пила чай.
— Что у тебя с лицом? — спросила она.
— Он снял деньги дочери.
— И что? — она поставила чашку на блюдце. — Дети бывают общими, а сестра одна. Полина твоя ещё сто раз устроится, а Дарьюшке жить негде.
Я медленно подняла на неё глаза.
— Вы сейчас серьёзно это сказали?
— Абсолютно серьёзно.
Дарья стояла в дверях кухни. Она всё слышала.
— Наташ, я верну, — быстро сказала она. — Честное слово, верну. Дом сдадут в марте, я продам квартиру и сразу всё отдам.
— Дом обещали сдать ещё в сентябре. Его уже один раз перенесли.
Золовка ничего не ответила. Только развернулась и почти бегом ушла к себе.
А в понедельник домой пришла Полина. В руках у неё была распечатка.
— Мам, я записалась на курсы, — сказала она с сияющим лицом. — Три раза в неделю, до июня. До пятнадцатого января надо внести семнадцать тысяч двести грн, иначе место отдадут другому.
Она стояла в дверях в носках и держала листок двумя руками — так первоклассники держат дневник с пятёркой.
— Деньги же есть? Ты говорила, что есть.
Я смотрела на дочь. У неё был бабушкин подбородок — острый, упрямый. Когда Полина волновалась, она всегда чуть выдвигала его вперёд. Сейчас было именно так.
Внутри у меня стало пусто и тихо. Будто во всей квартире кто-то выключил звук.
— Есть, — сказала я. — Иди. Всё оплатим.
Во вторник я взяла полдня за свой счёт и поехала в банк.
Закрыла общий счёт. Остаток — сорок четыре тысячи восемьсот грн: мои декабрьские заказы и аванс. Всё перевела на новый счёт в другом банке, без доступа для кого-либо, кроме меня. Дополнительную карту Сергея отключила. Сорок минут в очереди, двадцать минут у окна — и всё.
Из банка я сразу поехала в колледж и внесла семнадцать тысяч двести грн за курсы. Квитанцию сложила в синюю папку, к остальным документам.
Вечером я положила на стол в зале выписку по накопительному счёту. Ту самую, где стоял ноль.
— Больше из нашего дома ни одной гривны твоей сестре не уйдёт, — сказала я Сергею. — Карту я отключила. Счёт закрыла. Кредит твой — плати сам. Я к нему отношения не имею и, если понадобится, в суде это подтвержу.
— Ты что делаешь? — он вскочил.
— Заделываю дыру в крыше. Раз уж дом протекает.
Потом я повернулась к Лидии Сергеевне.
— Лидия Сергеевна. Ключ от квартиры. Верните.
Она прижала сумку к животу. Восемнадцать лет у неё был наш ключ. Восемнадцать лет она входила сюда, когда ей вздумается, без звонка, без предупреждения.
— Не отдам, — сказала она. — Я мать.
— Хорошо, — ответила я.
Вот этого моего «хорошо» она не поняла. А зря.
Ночью я вышла на кухню и долго стояла у окна. Во дворе чистили снег. Скребок с шершавым звуком царапал асфальт, и этот звук поднимался аж до восьмого этажа.
Ноги мёрзли. Тапки я забыла в комнате, стояла босиком на холодной плитке, но не уходила.
Наверное, мне следовало расплакаться. Но слёз не было. Я думала о том, что за восемнадцать лет ни разу не произнесла все эти цифры вслух.
И тогда окончательно поняла: решение уже принято. Не сегодня. Гораздо раньше. Просто я долго делала вид, что ничего не происходит.
В среду мы с Полиной пошли покупать ей зимние ботинки. Нашли тёплые, на меху, за тысячу девятьсот шестьдесят грн, ещё и со скидкой. Потом зашли перекусить в торговый центр.