— Что здесь вообще творится? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.
— Матвею же нужно где-то спать, — как ни в чём не бывало пояснила Лидия Сергеевна. Она уже с утра была при полном параде: халат, фартук, бодрое лицо хозяйки положения. — Не будет же он с матерью в зале на одном диване ютиться. А эта комнатка у тебя всё равно без дела стояла.
— Она не без дела стояла.
— Да что там у тебя? Тряпьё, нитки какие-то, — отмахнулась свекровь. — А ребёнку жить негде.
— У ребёнка есть мать. И диван.
— Наташенька, ну ты же не зверь, правда? Ты ведь раньше доброй была.
К обеду всё, что составляло мою работу и мой маленький отдельный мир, оказалось на балконе. Машинку, по крайней мере, не разбили — уже за это можно было благодарить судьбу. Рулоны Лидия Сергеевна поставила вертикально вдоль стены, между старым ящиком с картошкой и лыжами, которыми Сергей не пользовался уже лет шесть.
Балкон у нас был застеклённый, но верхняя створка с осени не закрывалась до конца. Сергей обещал заняться этим сначала «на выходных», потом «после зарплаты», потом «как потеплеет». Так прошли почти три года. А ночью валил мокрый снег, да ещё и ветер бил прямо в ту щель.
Я вышла на балкон в домашних тапочках и потянула первый рулон на себя.
Это был лён. Плотный, дорогой, серо-голубого оттенка, специально заказанный из Черкасс. Из него должен был получиться комплект для Татьяны Николаевны с четвёртого этажа. Она шила у меня уже пять лет и рекомендовала меня всем знакомым. Ткань обошлась в 10 400 грн. Заказчица внесла деньги заранее, я купила отрез, но кроить не успела — ждала, когда вернусь от мамы.
По полотну расползались рыжеватые пятна. Влага попала в складку и прошла по ткани глубоко внутрь, оставив неровные разводы от края почти до середины.
Я разворачивала рулон дальше. Метр за метром. И с каждым новым витком всё яснее понимала: спасти этот отрез уже невозможно. Удивительно, но злости в тот момент не было. Была только сухая, холодная арифметика.
— Лидия Сергеевна.
Она вышла на балкон, бросила взгляд поверх моего плеча и тут же отвернулась.
— Ну намочилось немного. Постираешь.
— Это лён под конкретный заказ. Его нельзя просто постирать. Он сядет и даст цвет.
— Значит, нечего было оставлять посреди комнаты.
— Он стоял на стеллаже. В комнате. Три года стоял на своём месте.
— Наташенька, — она вздохнула так, будто разговаривала с ребёнком, который не понимает очевидного. — Я, между прочим, тебе помещение освободила. У мальчика теперь есть своя комната. Ты бы хоть спасибо сказала.
Я молча достала чек из папки, которую успела прихватить с собой.
— 10 400 грн, — сказала я. — Деньги заказчицы. Теперь я должна буду вернуть ей эту сумму и купить новый отрез.
— В чужой кошелёк я не заглядываю, — спокойно ответила свекровь. — Но и в свой залезть не позволю.
Вечером я позвонила Татьяне Николаевне. Она даже не повысила голос. Только сказала: «Ничего, Наташа, бывает. Я подожду». И от этого её спокойного «подожду» мне стало гораздо хуже, чем стало бы от крика.
Позднее вернулся Сергей. Я отвела его на балкон, показала испорченную ткань, рыжие разводы, чек.
— Ну мама же не специально, — сказал он после короткой паузы. — Она просто порядок хотела навести.
— 10 400 грн, Сергей.
— Наташ, ну не начинай. Тебе что, эти тряпки дороже семьи?
В горле у меня будто пересохло и обожгло одновременно. Я подошла к окну, резко дёрнула ручку и распахнула створку настежь. В комнату хлынул сырой декабрьский холод. Я стояла, дышала этим ледяным воздухом и считала про себя до десяти. На восьми поняла, что никакой счёт уже не помогает.
На следующее утро я вызвала мастера. Нашла номер быстро — объявление висело у подъезда, на доске рядом с рекламой ремонта холодильников.
Он пришёл к одиннадцати, осмотрел дверь моей швейной, хмыкнул и без лишних разговоров врезал замок. Самый обычный, сувальдный. С работой вышло 1 080 грн и сорок минут шума.
Пока мастер возился с дверью, я вынесла из комнаты матрас Матвея и коробку с его игрушками. Поставила всё в зале, возле дивана. Не бросила, не швырнула — аккуратно сложила. Машинки выстроила ровно, одну за другой.
Лидия Сергеевна стояла в коридоре и смотрела мне в спину.
— Это ты что устроила? — спросила она.
— Возвращаю всё на место.
— А ребёнок где, по-твоему, будет спать?
— С мамой. Там же, где спал до девятого ноября.
— У тебя сердце вообще есть?
— Я хозяйка этой квартиры.
— Хозяйка! — она всплеснула руками так театрально, что мастер даже на секунду замер. — А Сергей тебе тогда кто?
— Пока ещё муж.
Мастер закончил, я расплатилась, закрыла дверь и повернула ключ. Замок щёлкнул коротко, сухо, окончательно.
— Ты от меня запираешься? — голос у свекрови вдруг стал ниже и хриплее. — В доме моего сына?
— В своей комнате.
— Это дом моего сына!
— Это квартира, за которую я плачу 11 200 грн каждый месяц. И плачу уже восьмой год.
Она открыла рот, будто собиралась сказать что-то резкое. Но слов не нашлось. Рот закрылся.
Дарья выглянула из кухни, увидела матрас возле дивана и молча исчезла обратно.
А я вошла в свою комнату и заперлась изнутри. Восемь метров. Пустой стеллаж. Ткани всё ещё на балконе. Машинка под чехлом, словно тоже пряталась.
Я опустилась прямо на пол, прислонилась спиной к двери и положила ключ на раскрытую ладонь.
Маленький, холодный, с крошечной зазубриной на бородке. Я сжала его в кулаке так сильно, что острый край впился в кожу. И это почему-то было почти приятно.
Первая дверь в этой квартире, которую я могла закрыть сама.
Я сидела на полу и думала только об одном: чтобы такая дверь появилась, понадобилось почти восемь лет.
Вечером мы с Полиной переносили ткани обратно. Она таскала рулоны, я вытирала полки и раскладывала всё по местам. Испорченный лён мы отложили отдельно. Дочь внимательно осмотрела уцелевшие куски и сказала, что из них можно сшить сумки, а потом продать через её одноклассниц.
До глубокой ночи мы рисовали выкройки на обратной стороне старых обоев.
И мне было хорошо. По-настоящему, тихо, непривычно хорошо — впервые за много дней. Мы обе долго не могли успокоиться, смеялись шёпотом, спорили о ручках для сумок и о том, какой подклад лучше подойдёт.
А ровно в полночь за стеной Лидия Сергеевна снова кому-то звонила. Я разобрала только одно слово: «психованная».
В пятницу она объявила, что в субботу приедут родственники. Будет разговор.
— Какой разговор? — спросила я.
— Семейный, — ответила она с таким видом, будто уже вынесла приговор.
Субботу, тринадцатое декабря, я потом ещё долго вспоминала по минутам.
К четырём приехала тётя Вера — старшая сестра Лидии Сергеевны — вместе с мужем, Андреем Павловичем. Чуть позже поднялась Валентина Викторовна, крёстная Дарьи, которая жила двумя этажами ниже. Потом появилась женщина, представленная мне как Алёна с работы.
Стол накрывали в зале. Готовили Лидия Сергеевна и Дарья, разумеется, из моих продуктов. Но в тот день я уже ничего не подсчитывала. Я просто наблюдала.
Полина сидела у себя. Я её не звала. Она даже не вышла поздороваться — только слегка приоткрыла дверь и потом снова тихо прикрыла.
Примерно через час, когда все поели, Лидия Сергеевна постучала вилкой по стакану.
— Раз уж мы все собрались, скажу прямо, — начала она. — Дарья с Матвеем поживут у нас, пока вопрос с жильём не уладится. Серёженька не против, я не против. Наталья у нас женщина добрая, Наталья тоже не против.
Она повернулась ко мне и улыбнулась.
— Правда ведь, Наташенька?
Тётя Вера сразу закивала, будто услышала давно согласованное решение. Андрей Павлович молча налил себе и жене.
— На какой срок? — спросила я.
За столом мгновенно стало тихо.
— Вот это да, — протянула свекровь. — Ты ещё при людях сроки считать начни.
— Я именно срок и спрашиваю.
— Сколько понадобится, столько и поживут! Это дом моего сына.
И тут она сказала то, после чего я поднялась из-за стола.
— Наталья, ты уж извини, но я скажу при всех. В эту семью ты пришла с одним чемоданом. Из своих Сум. Восемнадцать лет назад. А эту квартиру Серёженька на себе вытянул, ночами не спал. И теперь ты его родной сестре угол пожалела.
Валентина Викторовна опустила глаза в салат. Алёна с работы стала с большим интересом рассматривать люстру.
— Мам, ну хватит, — тихо произнёс Сергей и снова уткнулся в тарелку.
Я вышла в коридор и вернулась с синей папкой.
Резинку сняла прямо при всех, у стола.
— Двадцать шестое июня две тысячи девятнадцатого года, — сказала я. — Первоначальный взнос. 960 000 грн. Деньги от продажи квартиры моей бабушки в Сумах. Вот договор. Вот платёжное поручение.
Я положила лист на стол рядом с тарелкой селёдки.
— Дальше — ипотека. 11 200 грн в месяц. С июля две тысячи девятнадцатого прошло девяносто платежей. Вот выписка, по месяцам.
Тётя Вера потянулась к документу и сразу надела очки.
— Из этих девяноста платежей Сергей внёс девять, — продолжила я. — Девять за семь с половиной лет. Остальные восемьдесят один ушли с моей карты. Номер карты и фамилия указаны, можете проверить.
Лидия Сергеевна резко потянулась к папке, но я не позволила ей её забрать.
— Наташ, ну зачем это при людях, — произнёс Сергей.