— Вы вообще кто? — мальчишка в прихожей уставился на меня так, будто это я забрела в чужую квартиру.
На вид ему было около пяти. Он топтался в моих старых синих тапочках с оторванными задниками и сжимал в руке красную пожарную машинку.
Я молча опустила сумку на пол.
— Я Наталья, — сказала я после паузы. — И живу здесь.
Меня не было дома двадцать один день. Ровно три недели я провела в Полтаве у мамы: её увезли в больницу, и я сорвалась к ней почти без сборов. Каждый вечер я звонила мужу, и каждый вечер Сергей бодрым, привычным голосом повторял одно и то же: у нас всё спокойно, не накручивай себя, занимайся мамой.
Из ванной комнаты вышла женщина в моём халате. Не в каком-то похожем — именно в моём зелёном халате, купленном два года назад на распродаже.
— Ой, Наташенька, — произнесла свекровь, совсем не смутившись. — А мы тебя только завтра ждали.
Она стояла босиком на коврике, вытирала полотенцем мокрые волосы и выглядела так, будто находилась у себя дома. Лидия Сергеевна, шестьдесят шесть лет. Я знала её восемнадцать лет, и за все эти годы она ни разу не сочла нужным предупредить о своём приходе заранее.
— Мам, кто пришёл? — из кухни выглянула Дарья.
Золовка. В домашней футболке, с кружкой в руке, будто жила тут уже давно и основательно.
— Наташ, привет! — сказала она таким тоном, словно мы виделись вчера. — Поставишь чайник? У меня тесто на руках.
И я почему-то пошла ставить чайник. До сих пор не понимаю, зачем. Наверное, за эти недели возле мамы у меня выработался рефлекс: вошла в квартиру — сразу включай плиту, кипяти воду, корми, подавай, успевай.
На кухне пахло не моим домом. Даже не едой — чужим бытом. Другим стиральным порошком, незнакомыми духами, какими-то вещами, которые уже успели занять место моих. Баночки со специями отодвинули к самой стене, а туда, где они всегда стояли, поставили пластиковый контейнер с гречкой.
— А Полина где? — спросила я.
— Да спит ещё, — отозвалась из коридора свекровь. — В зале.
В зале.
Я развернулась и пошла по коридору. Дверь в комнату дочери была неплотно прикрыта. Я толкнула её ладонью.
На кровати лежал раскрытый чемодан. На спинке стула висела кофта Лидии Сергеевны. На письменном столе, где у Полины всегда стояли учебники, теперь разместились косметичка и блистер с таблетками. Учебники были сложены в коробку и задвинуты под подоконник. Даже настольную лампу куда-то убрали.
Я вернулась в зал.
Полина спала на диване, свернувшись почти клубком и натянув плед до самой макушки. Ей шестнадцать. Ноги свешивались с края.
Я присела рядом. Она сразу открыла глаза.
— Мам? — дочь резко приподнялась. — Ты же завтра должна была приехать.
— Приехала сегодня. Почему ты спишь здесь?
Полина посмотрела в сторону двери, будто проверяла, не слушает ли кто-нибудь. Потом тихо ответила:
— Бабушка сказала, что ты не будешь против.
— А ты?
— Я сказала, что это моя комната. Она сказала, что я не умею уважать гостей.
— А папа что?
— Папа сказал: «Потерпи, Полин, это ненадолго».
Она замолчала, потом добавила почти шёпотом:
— Мам, я уже две недели делаю уроки на кухне. Там всё время телевизор работает.
К вечеру картина сложилась полностью. Дарья продала свою однокомнатную квартиру на Заречной за 1 120 000 грн и вложила деньги в строящийся дом. Сдать его обещали в сентябре, потом сроки сдвинули, деньги застряли, а она осталась с сыном и двумя сумками. И Сергей решил: пусть живут у нас.
Решил он это девятого ноября. Я уехала восьмого.
— А что мне оставалось? — объяснял он вечером, когда пришёл с работы и увидел моё лицо. — Это моя родная сестра. С ребёнком. Мне надо было выставить их на улицу?
— А мне позвонить было нельзя?
— И что бы ты сказала? Ты там возле матери сидела, тебе и без этого хватало переживаний.
— Я бы сказала, что сначала надо спросить меня.
— Ты была у мамы. Я не хотел тебя нагружать.
За восемнадцать лет брака я хорошо выучила: если Сергей говорит «не хотел нагружать», это значит одно — он заранее понимал, что я откажу.
О своей матери он вообще ничего не упомянул. Лидия Сергеевна приехала «буквально на недельку, помочь Дарьюшке с Матвеем» двенадцатого ноября. К тому моменту, как я вернулась, её «неделька» уверенно перевалила за третью.
Наша квартира — трёхкомнатная, на Соборной, шестьдесят два квадратных метра. Купили мы её в две тысячи девятнадцатом. Первый взнос составил 960 000 грн — это были деньги от бабушкиной квартиры в Сумах, которую бабушка оставила лично мне. Ипотека оформлена на пятнадцать лет, платёж — 11 200 грн в месяц. Восьмой год плачу.
Именно я плачу. У Сергея продажа стройматериалов: то сезон, то не сезон, то клиенты задерживают, то рынок просел. За все эти годы я ни разу не устроила скандала из-за этого.
У меня есть синяя папка на резинке. В ней аккуратно подшиты выписки по ипотечному счёту за каждый год, распечатанные по месяцам. Соседка как-то смеялась: зачем, мол, хранить бумагу, если всё есть в приложении. А мне от этих листов было спокойнее.
В той же папке лежала справка по накопительному счёту. 136 000 грн. Мы откладывали четыре года: на подготовительные курсы для Полины и на первый год института, если она не поступит на бюджет.
В тот первый вечер я об этой бумаге даже не вспомнила.
Ужинать Лидия Сергеевна позвала всех около девяти. Стол накрыли на шестерых. Матвей ел из Полининой тарелки — той самой, с уткой, которую дочь таскала за собой ещё с детского сада.
— Мам, это моя тарелка, — негромко сказала Полина.
— Господи, уже и тарелки делить начали, — свекровь весело рассмеялась. — Наташенька, ты бы дочерью занялась. Жадноватая растёт.
И все как ни в чём не бывало продолжили ужинать.
А я смотрела на Полину. Она сидела с самого края стола, на табуретке, потому что нормальных стульев на всех не хватило. Шестнадцать лет. В собственной квартире. На табуретке, сбоку, как лишняя.
Пальцы у меня свело. Я положила вилку, и она звякнула о край тарелки. Внутри поднялась горячая, густая волна — не крик ещё, не ярость, а что-то глубже.
Я встала и вышла из кухни.
Чемодан свекрови закрылся без труда: его, кажется, толком и не разбирали. Я взяла его за ручку, вынесла в зал и поставила рядом с диваном. Потом вернулась в комнату Полины, сняла со стула кофту, перенесла косметичку.
За моей спиной постепенно стихли голоса.
— Ты что себе позволяешь? — спросила свекровь.
Я вытащила из-под подоконника коробку и поставила учебники обратно на стол. Ровной стопкой, почти так же, как они стояли раньше.
— Полина будет спать в своей комнате, — сказала я. — С сегодняшнего дня.
— Сергей!
Муж уставился в тарелку.
— Сергей, ты слышишь, что вытворяет твоя жена?
— Мам, ну ребёнку правда надо где-то уроки делать, — пробормотал он, не поднимая глаз.
Лидия Сергеевна поднялась. Она стояла в дверях зала возле своего чемодана, и подбородок у неё мелко дрожал.
— Значит, я тут лишняя, — произнесла она трагическим голосом. — Три недели за всеми бегала, всем помогала, а хозяйка вернулась — и меня в зал, на раскладушку.
— На диван, — поправила я. — Полина на нём три недели спала.
Свекровь ушла в ванную и заперлась изнутри.
Дарья увела сына, Сергей включил телевизор, а я осталась одна в комнате дочери. Села на кровать. Постельное бельё было чужое, в мелкий цветочек, и пахло не нашим порошком.
Я посмотрела на свои руки. Они были спокойными. Абсолютно. Ни малейшей дрожи.
И это напугало меня сильнее, чем любой скандал.
Потому что я вдруг поняла: я больше не боюсь. За восемнадцать лет — впервые. И мне даже стало интересно, как долго я смогу такой оставаться.
Ночью мы с Полиной вместе перестилали её кровать. Она держала угол простыни и тихо хихикала, будто мы делали что-то запретное и смешное. Потом мы уселись прямо на пол, ели печенье из пачки, и дочь рассказывала, как получила четвёрку по геометрии. Я слушала её и не могла насытиться этим обычным, домашним разговором.
За стеной свекровь разговаривала по телефону. Голос у неё был приглушённый, но стены в нашей квартире тонкие. Я смогла разобрать только две фразы: «Ничего» и «Недолго».
Утром меня разбудил глухой скрежет. По коридору волокли что-то тяжёлое.
Я вышла из комнаты. Дверь в мою швейную была распахнута настежь.
Швейной я называла маленькую комнатку в восемь метров — бывшую кладовку, которую сама, своими руками, превратила в рабочее место. Там стояли швейная машинка, оверлок и стеллажи с тканями. Я шила шторы на заказ. Не ежедневно, но стабильно получалось около 7 200 грн в месяц сверх зарплаты, и все эти деньги всегда шли на Полину.
В коридоре валялся разобранный стеллаж. Рулоны ткани лежали прямо на полу, а один откатился почти к вешалке.