Мы взяли хачапури и чай, сели за маленький столик у окна. Полина листала в телефоне расписание подготовительных занятий, показывала мне группы, цены, преподавателей и объясняла, что после этих курсов у неё будет шанс попробовать поступить на бюджет.
Потом вдруг подняла глаза и спросила:
— Мам, а давай на каникулах съездим во Львов? Хотя бы на два дня?
Я ответила:
— Посмотрим.
Когда мы вернулись, в комнате снова сидели трое и смотрели телевизор. Ужина для меня, конечно, никто не оставил. Но к тому моменту это уже даже не казалось важным.
Двадцать восьмого декабря я взяла выходной за свой счёт. Не предупредила никого. Вообще никого.
Тётя Вера с утра позвала Лидию Сергеевну и Дарью к себе — лепить вареники и пельмени к празднику. На целый день. Они уехали около девяти, вместе с Матвеем, на автобусе. Сергей ушёл на работу ещё в восемь.
Без пятнадцати десять приехал мастер. За двадцать минут он заменил сердцевину замка. Взял тысячу восемьдесят грн. Оставил два комплекта ключей — один мне, второй Полине.
Ровно в десять подъехали грузчики. Двое мужчин и машина. За выезд и поездку за город я заплатила две тысячи четыреста грн.
Собирала вещи я сама. Три часа подряд. Ничего не бросала в спешке, не комкала, не запихивала кое-как. Достала коробки из-под техники, скотч, чёрный маркер. На каждой аккуратно написала: «Лидия Сергеевна — одежда», «Лидия Сергеевна — лекарства и документы», «Дарья — посуда», «Матвей — игрушки». Праздничный синий костюм свекрови, тот самый, в котором она была тринадцатого числа, я повесила на плечики отдельно и убрала в чехол. Иконы завернула в мягкое полотенце.
Вышло одиннадцать коробок и четыре большие сумки.
Дача в Дубках находилась в тридцати двух километрах от города. Дом принадлежал свекрови: с мая по октябрь она почти всегда жила там. В доме был газовый котёл, проведена вода, тёплый туалет внутри, а через один участок зимой оставались соседи. Ключ от той дачи много лет висел у нас в прихожей на маленьком гвоздике.
К часу дня мы были на месте. Я включила котёл, поставила температуру на двадцать два градуса и не уехала, пока батареи не стали горячими. Грузчикам сказала заносить коробки не в холодные сени, а прямо в комнату. Постели на трёх кроватях застелила сама. Ещё привезла два пакета еды: хлеб, крупу, масло, сахар, чай, четыре пачки пельменей, молоко, детское печенье и мандарины.
На кухонном столе оставила записку. Написала, где что лежит, как отключать котёл, и указала телефон соседки.
Домой я вернулась около четырёх. Даже успела вымыть пол в зале и поставить всё по местам.
В восемнадцать сорок раздался звонок. Сначала один. Потом в дверь начали колотить.
— Наталья! Наталья, открывай! Ключ не подходит!
Я подошла к двери и открыла её на цепочку.
На лестничной площадке стояли все трое. Лидия Сергеевна держала пакет с пельменями. Рядом Дарья. Матвей в комбинезоне, с красными от мороза щеками, выглядывал из капюшона.
— Замок сломался! — сразу закричала свекровь. — Вызывай мастера! Быстро!
— Замок не сломан, — спокойно сказала я. — Он новый. Ваши вещи отвезены на дачу. Котёл работает, дом прогрет, я всё проверила. Продукты куплены. Внизу ждёт такси до Дубков, поездка оплачена.
На несколько секунд повисла такая тишина, будто все разом перестали дышать.
А потом Лидия Сергеевна завопила так громко, что у соседей приоткрылась дверь.
— Ты ребёнка на мороз выставила?!
— Ребёнка я отправляю в тёплый дом. В ваш дом, Лидия Сергеевна.
— Я зимой на дачу не поеду!
— Там двадцать два градуса. Я сама запускала котёл и ждала, пока комнаты прогреются.
— Ты не имеешь права так поступать!
— Имею. Я здесь зарегистрирована. И плачу за эту квартиру я.
Дарья разревелась. Матвей смотрел на меня снизу вверх из своего капюшона, и уже тогда я поняла: этот взгляд потом будет возвращаться ко мне снова и снова. Так и вышло. Я до сих пор его помню.
— Тётя Наталья, а мои машинки где? — тихо спросил он.
— Все там, Матвей. В коробке. Я подписала её, чтобы ты сразу нашёл.
— Открывай дверь! — Дарья ударила ладонью по полотну. — Сегодня двадцать восьмое! У меня ребёнок!
— Да, двадцать восьмое, — сказала я. — А срок я назвала тринадцатого. При двенадцати людях. У вас было восемнадцать дней.
— Мы думали, ты просто пугаешь!
— С тринадцатого декабря я больше не пугаю и не шучу.
— Ты нас выкинула на улицу!
— На улице вы сейчас стоите только потому, что решили мне не верить.
Лидия Сергеевна уже звонила Сергею.
Он приехал минут через сорок. Прямо с работы, куртка расстёгнута, лицо злое и растерянное одновременно.
Я сняла цепочку, открыла дверь шире и вынесла его сумку. Она стояла у входа ещё с обеда. Внутри были бритва, зарядное устройство, две пары джинсов, свитера и документы.
— Наташ, ты что, совсем с ума сошла? — сказал он.
— Выбирай, — ответила я. — Или заходишь один, и мы наконец садимся разговаривать про триста шестьдесят тысяч и про Полинины сто тридцать шесть. Или уезжаешь вместе с ними.
— Это моя мать!
— Я в курсе. Заходи один.
Он стоял на площадке и молчал. Лидия Сергеевна смотрела ему в спину. Дарья всхлипывала, размазывая слёзы по лицу. Матвей дёргал мать за рукав и просился домой. Я слышала каждое его слово слишком отчётливо.
Сергей наклонился, взял сумку. На меня он даже не взглянул.
Дверь я закрыла сама. Не хлопнула. Просто притворила, вставила ключ и повернула его два раза.
А потом сползла по стене прямо в прихожей и села на пол. Так и осталась в халате, поверх которого всё ещё была надета кофта.
За дверью ещё какое-то время кричали. Потом хлопнула дверь лифта, и голоса уехали вниз.
Плитка подо мной была ледяная. В квартире пахло мандаринами: три штуки я не увезла на дачу, они лежали в вазе на кухне.
И только тогда у меня затряслись руки. Я смотрела на свои пальцы и даже не пыталась их остановить.
Было тихо.
Впервые за сорок девять дней в моей квартире стало по-настоящему тихо.
Полина вышла из своей комнаты и молча села рядом со мной на пол. Ничего не спросила. Просто прислонилась плечом к моему плечу и крепко сжала мою ладонь.
Тридцать первого декабря салат мы резали вдвоём. Полина тёрла морковь и подпевала чему-то в наушниках, ужасно фальшивя. Мы включили старый фильм — тот самый, который смотрели, когда ей было семь лет. Ели прямо из большой миски, вилками, и я ни разу не сделала ей замечание.
Телефон весь вечер молчал.
Только в час ночи пришло сообщение от мужа. Одно-единственное слово:
«Довольна?»
Я ничего не ответила.
С тех пор прошло два месяца. Сейчас конец февраля.
Сергей живёт у матери. К Полине приезжает по субботам. Сидит на кухне минут сорок, спрашивает про школу, потом уходит. Кредит теперь платит сам — двенадцать тысяч пятьсот шестьдесят грн в месяц. Дом Дарье так и не сдали, срок перенесли на июнь. Она сняла однокомнатную квартиру за четырнадцать тысяч грн и всем жалуется, что брат помогает ей недостаточно.
Лидия Сергеевна во дворе рассказывает, что невестка выгнала пятилетнего внука на мороз прямо перед Новым годом. Про дачу, включённый котёл и оплаченное такси она, конечно, не говорит. Хотя именно это и было самой важной частью всей истории. Только её никто не слышит.
Тётя Вера перестала со мной здороваться. Валентина Викторовна здоровается, но проходит мимо очень быстро.
Заявление на раздел имущества я подала пятнадцатого января. Юрист сказал, что взнос от продажи бабушкиной квартиры доказать можно: все документы у меня сохранены и подшиты за эти годы.
Ипотеку я плачу сама. Одиннадцать тысяч двести грн. Как и раньше.
Татьяне Николаевне я всё-таки сшила шторы из нового отреза ткани. Купила его уже за свои деньги. Она заплатила мне второй раз. Я отказывалась брать, но она настояла.
Полина теперь спит в своей комнате. На курсы ходит трижды в неделю.
Никто ни с кем не помирился. И, если честно, я не думаю, что это вообще случится.
А по ночам я всё равно иногда лежу без сна и думаю: может, можно было сделать мягче?
Вот теперь скажите честно. Я тогда, двадцать восьмого декабря, перегнула? Могла ведь дождаться праздников. Могла отвезти их не на дачу, а к тёте Вере. Могла снова промолчать, как молчала восемнадцать лет.
Как бы вы поступили на моём месте?