Мне было достаточно того, что он когда-то сам оформил на меня, будучи уверенным: моё послушание — вещь постоянная и безотказная.
Дмитрий негромко усмехнулся.
— Мышка, значит, решила показать клыки?
— Нет, — ответила я. — Мышка просто успела открыть документы раньше кота.
Вот теперь ему смеяться уже не захотелось.
Мышь, которая научилась считать
Из квартиры я ушла тем же вечером.
Дальше начались недели, которые я потом вспоминала как один длинный, вязкий день. Дмитрий действительно подал в суд. Он пытался убедить всех, что доля была передана мне лишь формально и на время, что я прекрасно понимала его настоящий план и что никакого полноценного подарка он делать не собирался.
Только вот его намерение «потом вернуть всё назад» существовало, по сути, только у него в голове.
Бумаги об обратной передаче не было. Зато имелся нотариально заверенный договор дарения. Имелась запись, согласно которой единственным участником «НовогоГрада» являлась я. И ещё была история мужчины, который так привык видеть в жене удобного и управляемого человека, что даже не счёл нужным обезопасить себя от её возможного «нет».
Параллельно началась проверка старого «СтройГрада». Арбитражный управляющий поднял сделки за последние месяцы и, разумеется, заинтересовался тем, как именно взаимодействовали между собой две компании.
И вот тут мне очень помогло то, что я не стала играть по схеме, которую изначально предлагал Кирилл.
По каждой единице проданной техники сохранились оценочные документы. По каждой операции проходила настоящая оплата. Деньги никуда не исчезали: они поступали на счета «СтройГрада» и шли на расчёты с кредиторами, подрядчиками и другими контрагентами. Часть имущества, кстати, вообще не продавалась — её передавали в аренду.
Проверки оказались выматывающими, затянутыми и совсем не похожими на красивые сцены из кино. Никто эффектно не стучал молотком по столу. Никто торжественно не объявлял меня победительницей.
Просто одна попытка Дмитрия вернуть себе власть за другой начинала разваливаться.
И здесь я не стану делать вид, будто была выше всех человеческих слабостей.
Однажды адвокат позвонил и сообщил, что очередное требование Дмитрия суд оставил без удовлетворения. Я открыла бутылку дорогого шампанского, которую муж пять лет держал в шкафу «для по-настоящему особенного повода».
Потом налила бокал и сфотографировала его.
С минуту смотрела на экран телефона.
Ужасно хотелось отправить Дмитрию снимок и подписать: «Похоже, повод наконец появился».
Я даже успела набрать эти слова.
А потом удалила.
Шампанское, правда, всё равно допила.
Наверное, на тот момент это и был предел моего великодушия.
Спустя полгода я переименовала компанию в «МарСтрой».
Несколько партнёров, которые раньше предпочитали вести дела со «СтройГрадом» исключительно через Дмитрия, вдруг начали говорить вслух то, что, как оказалось, знали давно: последние годы в договорах, сметах, сроках и цифрах по-настоящему разбиралась именно я.
Первый серьёзный контракт я подписала сама.
Без мужа, стоящего за спиной.
Без Кирилла.
Без привычного: «Не вмешивайся, это не женское дело».
Когда я вывела подпись внизу страницы, пальцы на мгновение дрогнули. Но не от страха. Я просто вспомнила другую подпись — ту самую, которую Дмитрий когда-то поставил у нотариуса, даже не допуская мысли, что однажды у меня хватит решимости не вернуть ему подаренное.
Теперь я работаю в собственном кабинете.
Не в бывшем кабинете Дмитрия — его я нарочно не заняла. И вовсе не из благородства. Просто не хотела каждый день видеть тот же шкаф, тот же стол, те же стены и невольно вспоминать, кто раньше считал себя здесь хозяином.
На стене у меня висит фотография команды после сдачи первого объекта, который мы сделали полностью самостоятельно. А в нижнем ящике стола лежит копия того самого нотариального договора дарения.
Иногда я достаю её и смотрю на подпись мужа.
Не из злорадства.
Хотя… хорошо, признаю.
Иногда и из него тоже.
Я ведь с самого начала не обещала, что окажусь святой.
В тот день Дмитрий сказал мне:
— Твоё мнение здесь ничего не значит. Исчезни.
В одном он почти не ошибся.
Тогда моё мнение действительно не имело для него никакого веса.
Именно поэтому он его не услышал.
Зато услышал закон.
А главное — осталась его собственная подпись.
И значила она куда больше, чем он хотел бы признать.