Ей было не до квартиры: в тот период Ирина снова собирала вещи, снова переезжала к какому-то мужчине и чужие документы её почти не интересовали.
Минуло три года. Всё это время бумаги на жильё — договор, лицевые счета, квитанции, старые справки — лежали в синей папке для документов, убранной в самый нижний ящик серванта. В доме о ней, по правде говоря, почти никто и не вспоминал. Разве что Наталья иногда проверяла, на месте ли всё, и снова аккуратно задвигала ящик.
Ирина объявилась в субботу с утра. Приехала на такси, вытащила из багажника два тяжёлых чемодана и картонную коробку, стянутую обычной бельевой верёвкой.
— Наталья, привет, — бросила она, переступая порог и даже не подумав разуться. — Ты себе не представляешь, что я пережила с этим Русланом. Лучше даже не начинай расспрашивать.
— Здравствуй, Ирина, — ровно ответила Наталья, опустив взгляд на тёмные разводы, которые сапоги оставили на паласе.
Ирина прошлась по прихожей, заглянула в одну комнату, потом в другую, будто осматривала не родное жильё, а помещение перед покупкой.
— У вас тут всё как было, прямо ничего не изменилось, — сказала она с таким видом, словно это было её личной заслугой. — А спальня где? Андрей сказал, что вы мне её отдадите.
— Спальня у нас с Андреем, — спокойно произнесла Наталья. — Тебе приготовлена маленькая комната. Там раскладной диван и свободный шкаф.
— У меня спина не для раскладушек, — Ирина скривилась, будто ей предложили лечь на доски. — Андрей, ну ты же сам обещал.
Андрей вышел из кухни, вытирая ладони кухонным полотенцем. Сначала посмотрел на жену, потом на сестру, потом опять на жену — и взгляд его заметался, как у человека, который заранее пожалел, что оказался между двух огней.
— Ирина, поживи пока в маленькой, — сказал он не слишком уверенно. — Потом посмотрим, как лучше устроиться.
— Ты же говорил… — начала она, но замолчала, встретившись с лицом Натальи.
А на лице у Натальи не было ни раздражения, ни испуга. Только спокойная, плотная решимость, о которую такие разговоры обычно разбивались без звука.
Первую неделю Ирина держалась относительно смирно. Казалось, она не столько жила в квартире, сколько присматривалась к ней заново, примеряла к себе каждую вещь и вспоминала, где что стояло раньше. Она ходила из комнаты в комнату, задерживалась возле нового холодильника, оценивающе смотрела на большую панель телевизора в гостиной, открывала шкаф в коридоре и разглядывала аккуратные стопки выстиранных полотенец.
Однажды она остановилась возле серванта и провела пальцем по блестящей полировке.
— Мама, царствие ей небесное, этот сервант обожала, — сказала Ирина задумчиво. — Помню, ещё когда я маленькая была, она повторяла: это всё наше, семейное.
Наталья в это время гладила бельё и даже головы не подняла.
— Твоя мама больше всего любила, когда в доме было спокойно и никто дверями не хлопал.
Ирина ничего не ответила. Но взгляд у неё в тот момент стал острым и неприятным.
Со второй недели притворная тишина закончилась. По квартире медленно расползлась та самая вязкая домашняя вражда, где никто вроде бы не кричит, не бьёт посуду и не произносит открытых угроз. Зато сковородки внезапно оказываются не там, где должны стоять, сахарница пустеет за один день, а продукты из холодильника исчезают так быстро, будто в доме поселился ещё кто-то невидимый.
Наталья купила у соседки с дачи банку домашних огурцов. Поставила её в кладовку, собиралась открыть к празднику. Через три дня пустая банка нашлась в мусорном ведре.
— Ирина, ты съела огурцы? — спросила Наталья без нажима, скорее фиксируя очевидное.
Ирина стояла у зеркала в коридоре и красила губы.
— Ну съела. И что? Нельзя было? — Она небрежно повела плечом. — Не обеднеете.
— Вопрос не в том, обеднеем мы или нет, — сказала Наталья. — Это была моя банка. Я привыкла спрашивать, прежде чем брать чужое.
— Ой, только не начинай, — усмехнулась Ирина своему отражению. — Мы же не посторонние.
— Вот именно поэтому я и говорю, — тихо ответила Наталья.
Она вышла из коридора первой, потому что не собиралась превращать разговор о банке огурцов в скандал на всю квартиру.
Спустя несколько дней Ирина добралась до кухни. Она решила переставить посуду, объясняя это тем, что при маме всё было расположено гораздо удобнее. Наталья вернулась с рынка и обнаружила: кастрюли переехали в верхний шкаф, тарелки оказались возле окна, а крышки сложены туда, где раньше хранились крупы.
— Ирина, я веду здесь хозяйство двадцать пять лет, — сказала Наталья и начала спокойно, но твёрдо возвращать всё на прежние места. — У меня давно есть свой порядок.
— Ну конечно, твой порядок — это святыня, — фыркнула Ирина, усаживаясь на табурет. — Можно подумать, ты одна в этой квартире живёшь.
— Не одна, — согласилась Наталья. — Но домом занимаюсь я. И за порядок тоже отвечаю я.
Андрей в такие минуты обычно исчезал. Уходил в комнату, включал телевизор погромче и делал вид, будто кухонные разговоры до него не долетают. Он будто надеялся, что если не вмешиваться, то всё само уляжется. Но ничего не улягалось — только накапливалось.
Как-то вечером Наталья жарила котлеты. Ирина вошла на кухню, постояла у неё за спиной и с видом опытного судьи заявила, что фарш сделан неправильно.
— Мама лук через мясорубку пропускала, а не резала ножом, — сказала она. — И вообще, пока ты со мной споришь, у тебя котлеты горят.
Наталья успела снять сковороду с огня, но две котлеты снизу действительно успели сильно подрумяниться. Ирина тут же заметила это и даже оживилась, словно получила доказательство, которого давно ждала.
— Вот, пожалуйста, — протянула она с удовольствием. — Готовить толком не умеешь, зато хозяйку из себя строишь.
Наталья не стала отвечать. Она молча переложила подгоревшие котлеты себе на тарелку, а ровные и целые оставила Андрею и Ирине.
Вечерами, когда Андрей устраивался перед телевизором, Ирина всё чаще появлялась в гостиной следом за ним, и Наталья уже по одному её взгляду понимала: сейчас начнётся новый виток этой тихой войны.