Наталья стояла у плиты и медленно водила ложкой по кастрюле, когда на кухне появился Андрей. Он вошёл, не сняв куртку, опустился на стул и некоторое время смотрел мимо неё, куда-то в сторону холодильника.
— Наталья, надо поговорить, — произнёс он наконец.
— Говори, — ответила она, даже не повернув головы.
— Ирина перебирается к нам. Окончательно.
Наталья убавила огонь, потом вовсе выключила конфорку и обернулась.
— Что значит окончательно?
— Они с Русланом разошлись уже без вариантов. Возвращаться ей некуда. Она моя сестра. К кому ей ещё идти?
— У неё была съёмная квартира.
— Хозяева попросили освободить жильё, времени почти не осталось. Я не собираюсь сейчас разбирать все подробности.
Наталья вытерла мокрые пальцы кухонным полотенцем и села напротив мужа.
— И где, по-твоему, она разместится, Андрей?
— В нашей комнате. У неё спина, ей нельзя на раскладушке. Нужна нормальная кровать. А мы пока на диване поживём. Пару месяцев можно потерпеть.
— Пару месяцев, — повторила Наталья ровно, без вопроса, словно проверяла эти слова на прочность.
Андрей нахмурился.
— Квартира, между прочим, от моей матери осталась. Так что я вправе решать, кто и где здесь будет спать.
Несколько секунд Наталья молча смотрела на него. В её взгляде было что-то такое, будто она впервые разглядела человека, с которым прожила больше трёх десятков лет.
— Твоя мать одиннадцать лет пролежала здесь после паралича. Кто её поднимал, мыл, кормил с ложечки, менял постель? Ты? Или, может, Ирина? Пока ты закрывался у себя с наушниками и делал вид, что тебя это не касается?
— Я работал, — сухо бросил он.
— Ты приходил домой и сразу прятался. А Ирина могла месяцами не показываться.
— Это сейчас вообще ни при чём.
— Как раз при чём, — тихо сказала Наталья и поднялась к плите: снизу уже начинало прихватывать суп.
Разговор будто оборвался, хотя на самом деле никуда не исчез. Он просто застыл в воздухе, как замирает ссора, когда рядом появляются чужие люди. Только чужих в квартире не было.
Андрею Олеговичу было пятьдесят восемь. Почти всю жизнь он отработал слесарем на заводе, а после сокращения перебивался случайными заказами: то кран соседке подтянуть, то замок кому-нибудь заменить, то полку повесить. Главой семьи он считал себя без всяких сомнений — в том привычном, грубом понимании, которое часто бывает у мужчин, выросших в материнских квартирах: раз жильё досталось от матери, значит, оно моё, а всё прочее как-нибудь приложится.
Наталье Павловне исполнилось пятьдесят пять. Двадцать восемь лет она проработала медсестрой в детской поликлинике, пока окончательно не оставила работу из-за свекрови. Она была невысокая, плотная, крепкая, с руками, которые помнили всё: и уколы, и стирку, и тяжёлые простыни, которые одной не расправишь, сколько ни старайся.
Их браку шёл тридцать первый год. За это время Наталья давно отучилась ждать от мужа помощи по дому, а Андрей так же давно перестал замечать, что дом не держится сам собой.
Тамара Юрьевна, его мать, слегла после инсульта, когда Наталье было сорок два. Сначала уход казался посильным, потом становился всё тяжелее, пока не превратился в постоянную, безвыходную работу. Одиннадцать лет легли на плечи невестки так плотно, что она и сама не заметила, как из ещё молодой женщины стала женщиной с сухой, потрескавшейся от бесконечного мытья кожей на руках.
Ирина наведывалась редко. Обычно приносила пакет апельсинов, десять минут сидела возле матери, рассказывала что-то о себе и уходила с видом человека, честно выполнившего долг. Андрей заглядывал к Тамаре Юрьевне даже реже сестры. Он говорил, что не способен видеть материнские страдания. Но Наталья понимала: куда труднее ему было видеть грязное бельё, запах лекарств и судно, которое надо вынести.
Она варила бульоны, протирала овощи, потому что в последние годы Тамара Юрьевна почти не могла глотать твёрдую еду. Читала ей вслух старые журналы: телевизор свекровь не переносила, жаловалась, что от мелькания экрана голова кружится ещё сильнее.
За эти годы Наталья узнала о Тамаре Юрьевне больше, чем родной сын знал о собственной матери. Она помнила, что чай та любит только с молоком, причём молоко должно быть слегка тёплым. Знала, что в темноте свекрови страшно, поэтому на ночь обязательно оставляла маленький светильник. Знала и то, как Тамара Юрьевна до болезни работала швеёй на фабрике и до самого конца этим гордилась.
За полгода до смерти, когда ей стало совсем плохо, Тамара Юрьевна однажды днём вдруг попросила позвать нотариуса. Сознание у неё в тот день было ясное, голос слабый, но твёрдый.
— Наталья, ты меня вытащила, ты одна, — сказала она. — Пусть квартира будет на тебе. Чтобы потом никто не смог выгнать тебя из собственного дома.
Наталья отказывалась. Убеждала, что жильё всё равно семейное, что никуда оно не денется, что так неудобно. Но свекровь настояла. Через две недели в квартиру пришёл нотариус, и был оформлен договор дарения на имя невестки.
Андрей тогда только пожал плечами. Сказал, что это простая формальность: какая разница, на кого записана квартира, если семья всё равно одна.
Ирина узнала обо всём уже после оформления документов, устроила по телефону короткую истерику, но довольно быстро её возмущение сошло на нет.