Родные наперебой добавляли подробности: как пес выскочил из ванной, отряхнулся посреди прихожей и устроил в коридоре настоящий потоп. За столом снова раздался дружный хохот. Люди уже не поднимали бокалы за Ольгу — они оживленно обсуждали щенка, его уши, мокрые следы на полу и то, как маленький Максим тогда носился за ним с полотенцем.
Поздравление именинницы незаметно растворилось в чужой семейной байке. Ольга сидела почти неподвижно, будто вдавленная спинкой стула, и чувствовала, как от неловкости и обиды у нее пылает лицо.
Потом в памяти всплыл отпуск. Тот самый, когда они с Максимом впервые съездили вдвоем в Италию. Для Ольги это путешествие было особенным: она вернулась переполненная восторгом, с десятками фотографий, смешных историй и ярких впечатлений. На воскресном обеде у свекрови она, сияя, начала рассказывать о Флоренции, о фасадах старинных зданий, о тесных римских переулках, где каждый поворот будто вел в другой век.
Алина выдержала этот рассказ минуты две. Потом громко, почти театрально вздохнула и, не убирая с лица мягкой улыбки, повернулась к брату:
— Да, Италия, конечно, красивая, наверное. Но, Максим, ты помнишь, как мы детьми ездили поездом в Одессу? Папа еще на станции купил арбуз, а он внутри оказался желтым! Вот где было настоящее приключение. Не то что ваша Европа.
Максим, который только что с интересом слушал жену, тут же оживился и полностью переключился на сестру.
— Точно! Желтый арбуз! — он радостно стукнул ладонью по столу. — Я тогда решил, что он какой-то ненормальный, и разревелся на весь вагон.
— А я тебе говорил: ешь, глупый, это просто сорт такой! — раскатисто рассмеялся свекор, щедро намазывая масло на кусок хлеба. — Мы же потом этим арбузом полкупе перемазали. Помните?
— Ой, не начинайте, жара тогда была страшная, окна еле открывались! — счастливо подхватила свекровь, уже совсем отвернувшись от Ольги к дочери. — Зато какие мы все были молодые, правда, Алиночка? Золотые годы, ничего не скажешь.
Ольга вдохнула, собираясь хотя бы договорить начатую мысль о римской архитектуре, но слова застряли у нее в горле. Она вдруг ясно увидела: ее больше никто не слушает. Никто даже не смотрит в ее сторону.
Рассказ о поездке в Италию был оборван так буднично, словно его и не существовало. Следующие полчаса вся семья с увлечением вспоминала плацкартные вагоны, старые поездки к Черному морю, душные купе и сандалии, однажды потерянные на пляже. Голос Ольги постепенно сошел на нет, так и не получив возможности прозвучать по-настоящему.
Но окончательно все встало на свои места позже — на их с Максимом первой серьезной годовщине, пятилетии брака. Они заранее забронировали столики в дорогом панорамном ресторане, пригласили только самых близких. В зале играла живая музыка, на белоснежных скатертях мерцали свечи, за окнами рассыпался огнями вечерний город. Ольга по-детски надеялась, что уж в этот день, посвященный их общей семье, разговоры наконец будут о них двоих: о том, как они познакомились, что пережили, чему научились за пять лет рядом друг с другом.
Но у Алины, как оказалось, был собственный сценарий.
Когда микрофон передали ей, она неторопливо вышла в центр, оглядела гостей сияющими глазами и начала:
— Дорогие мои… Пять лет — это, конечно, уже срок. Но я смотрю сейчас на брата и все равно вижу перед собой того вихрастого мальчишку, каким он был раньше. Господи, как же мы гуляли нашей старой компанией! Максим, помнишь Игоря? А Андрея, который однажды на мотоцикле в забор влетел? А как мы всей толпой сбежали с пар к речке? Мы ведь тогда были уверены, что этот оболтус вообще никогда не станет серьезным человеком. Столько девчонок вокруг него крутилось, столько историй было…
Алина говорила долго. Целых десять минут она с умилением расписывала «бурную молодость брата», называла людей, которых Ольга никогда не видела, и с удовольствием перебирала подробности их старых поездок, вечеринок и шалостей. Речь была гладкой, эмоциональной, даже красивой — но в ней не нашлось места самой Ольге.
Ни разу за весь тост Алина не произнесла ее имени. Ни одним словом не вспомнила о том, что за эти пять лет Максим и Ольга строили свою жизнь, переживали трудности, принимали решения, держались друг за друга. Праздник их брака был превращен в вечер ностальгии по прошлому Максима.
Когда Алина подняла бокал «за теплые воспоминания», гости дружно зааплодировали. Кто-то умилился, кто-то засмеялся, кто-то крикнул одобрительное «браво». Ольга же сидела с натянутой улыбкой и ощущала, как внутри нее что-то холодеет.
В тот вечер, уже в такси по дороге домой, она не выдержала. Накопленное годами раздражение прорвалось наружу. Ольга повернулась к мужу и заговорила без крика, почти спокойно, но каждое слово звучало твердо.
— Максим, твоя сестра выступала ровно десять минут. Десять минут на празднике, который был посвящен пятилетию нашей семьи. И за все это время она ни разу не назвала моего имени. Ни разу. Для нее меня просто нет.
Ответ мужа оказался хуже любой ссоры. Он не увидел в случившемся ничего обидного. Максим нахмурился, устало потер переносицу и, глядя на мелькающие за окном ночные фонари, раздраженно выдохнул:
— Оль, ну зачем ты опять все усложняешь? Почему ты на пустом месте себя накручиваешь? Алина просто любит вспоминать детство, она такая сентиментальная. Это же наша семья, наши корни, наше общее прошлое. Она хотела поделиться теплом, а ты сразу ищешь подвох. Будь проще. Научись слушать других, а не ждать, что все каждую минуту будут хвалить только тебя.
Ольга отвернулась к окну. Внутри у нее будто медленно перестраивалась вся картина мира. Она вдруг поняла пугающе простую вещь: Максим не встанет на ее сторону. Не потому, что хочет причинить ей боль, а потому, что вообще не видит происходящего. Для него поведение сестры было не унижением жены, не тонким вытеснением, не постоянным перетягиванием внимания на себя и прошлое, а всего лишь «милой семейной ностальгией».
Жаловаться ему дальше не имело смысла. Он уже начал выставлять ее ревнивой, обидчивой и слишком требовательной. Прямой разговор с Алиной тоже выглядел ловушкой. Стоило Ольге предъявить ей претензии, как та наверняка округлила бы невинные глаза, прижала ладонь к груди и сказала бы что-нибудь вроде: «Я просто вспомнила детство, разве это преступление?» И тогда Ольга окончательно стала бы для всех злой, неадекватной невесткой, которая мешает семье радоваться прошлому.
Значит, действовать нужно было иначе. Если прежние правила всегда работали против нее, их следовало переписать.