Алина прыснула прямо в стакан с кефиром и тут же зажала рот ладонью.
Андрей поднялся из-за стола. Не рывком — наоборот, медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Лицо у него стало серым, злым и растерянным одновременно, как у человека, которого внезапно окатили ледяной водой посреди зимы.
— Благодарю за обед, — процедил он, почти не разжимая губ.
— Всегда пожалуйста, — спокойно ответила я. — Только чемодан свой прихвати.
Он молча прошёл в коридор. Схватил за ручку тот самый клетчатый чемодан. Да-да, именно тот. С ним он двенадцать лет назад и уходил от меня к Оксане — той, у которой, по его словам, даже суп из пакетика казался «настоящей заботой».
У самой двери я всё-таки окликнула его:
— Андрей.
Он обернулся неохотно.
— Чего ещё?
— Один только вопрос. Если бы квартира тёти Тамары была не на Подоле и не в хорошем доме, а где-нибудь на окраине, в обычном спальном районе… ты бы тоже внезапно понял, что соскучился по семье?
Ответа не последовало. Он только дёрнул плечом и хлопнул дверью так, что в серванте жалобно звякнули бокалы.
Алина посмотрела на меня. Я — на неё.
И нас прорвало.
Мы смеялись так, будто обе сошли с ума. До слёз, до икоты, до полного бессилия. Я в какой-то момент просто сползла на пол возле стула, потому что ноги уже не держали.
— Мам, — выдавила Алина, вытирая глаза, — ты просто высший класс. Особенно вот это: «обычное гостеприимство».
— Это ты у меня талант, — сказала я, тоже еле сдерживаясь. — «Здравствуйте, а вы вообще кто?»
— Ну так я же твоя дочь, — с достоинством заявила она.
Мы ещё немного посидели на кухне, приходя в себя. Потом я поднялась, умылась холодной водой и вернулась к тесту: пироги сами себя не испекут.
Тётя Тамара, царствие ей небесное, в людях разбиралась прекрасно. И наследников выбирать тоже умела. Теперь я почти уверена: она не случайно оформила квартиру именно на Алину, а не на меня. Чтобы у Андрея не осталось ни малейшей лазейки. Чтобы он даже мысленно не смог примерить на себя роль вернувшегося мужа, который вдруг снова стал «родным» из-за квадратных метров.
Тётя Тамара его не переносила с самого начала. После первой же встречи отвела меня в сторону и сказала:
— Марина, у этого мужчины взгляд скользкий. Не верь ему.
Мне понадобилось двенадцать лет, чтобы признать: она была права.
И всего четыре дня после её смерти, чтобы Андрей сам окончательно всё доказал.
С чемоданом в руке.
Тем самым. Клетчатым.
Пироги в тот день получились такими, что я сама себе удивилась. И с капустой, и с яблоками — румяные, мягкие, пахли на всю квартиру. Алина умяла три подряд, даже не пытаясь делать вид, что ей неловко, а потом торжественно потребовала научить её печь такие же.
Уже вечером, когда кухня была прибрана, а чайник снова шумел на плите, она вдруг сказала:
— Мам, ты ведь квартиру тёти Тамары сдавать собираешься? Мне она пока всё равно не нужна, я же в столице учусь.
— Собираюсь, доченька. Деньги пойдут тебе на учёбу и на всё, что понадобится.
Алина помолчала, потом прищурилась:
— Мам.
— Что?
— Только жильцов выбирай сама. И одиноких мужчин лет сорока пяти с клетчатыми чемоданами сразу вычёркивай. Без собеседования.
Я рассмеялась и крепко её обняла.
И вот тогда, впервые за эти четыре дня, я заплакала. Не от боли уже. От облегчения. От того, что моя девочка выросла такой — острой, смелой, живой. От того, что я всё-таки сумела её не сломать, хотя сама когда-то рассыпалась на куски.
И ещё от мысли, что тётя Тамара где-то там, наверху, наверняка сейчас затягивается своей любимой сигаретой, щурится и смеётся так громко, что ей вторят ангелы.