Дмитрий недовольно скривил губы, будто я задала не вопрос, а устроила сцену на пустом месте.
— Я уже показывал квартиру одному человеку. Знакомому. Он согласен подождать, цена нормальная. Не нужно изображать, будто я совершил что-то ужасное.
— Ты привёл покупателя в мою квартиру? — я произнесла это медленно, потому что сама не сразу поверила услышанному.
— Мария, не начинай. Я же там не чужой. У меня ключи.
Внутри всё будто провалилось. Стало пусто, гулко и ледяно. Ключи. Та самая связка, которую я отдала ему весной, когда свалилась с температурой и попросила заехать в аптеку. Потом он как-то не вернул их, а я не настояла.
— То есть ты водил постороннего человека по моей квартире?
— По нашей будущей квартире, — резко поправил Дмитрий. — И хватит разговаривать со мной так, будто я вор.
Галина Викторовна придвинула ко мне ручку почти ласково, но в этом движении было больше приказа, чем просьбы.
— Мария, взрослая женщина не должна держаться за бетонную коробку с балконом, когда ей предлагают устроенную, приличную жизнь.
И вдруг я вспомнила мастерскую. Старый стол, запах мела, ткани и горячего утюга. Тамара Петровна, моя первая наставница, когда-то показывала мне, как правильно распарывать шов, если он с самого начала пошёл криво.
— Не жалей нитку, Мария, — говорила она. — Если первый стежок лёг неправильно, дальше перекосит всю вещь. Лучше распустить сразу, чем потом рыдать над испорченным полотном.
Тогда мне казалось, что она говорит только о юбках.
Дмитрий взял коробочку с кольцами, щёлкнул крышкой, вынул моё и стал крутить его между пальцами.
— Всё, хватит. Сейчас ты выйдешь, улыбнёшься, мы спокойно зарегистрируемся, а вечером дома всё обсудим без лишних свидетелей.
— Дома? — переспросила я. — В каком именно доме?
Он даже не смутился.
— В твоём. Пока.
Вот это короткое «пока» и оборвало последнюю нитку.
Я забрала кольцо из его руки. Небольшое, ровное, золотое. Мы вроде бы выбирали его вдвоём. Хотя на самом деле выбирал Дмитрий, а я просто согласилась, потому что уже устала доказывать, что у меня тоже есть вкус и желания. Тогда он сказал:
— Простота тебе к лицу.
А мне хотелось совсем другого — чтобы он хоть однажды спросил, что нравится мне.
Я отошла к окну. Оно было чуть приоткрыто: в комнате стало тесно и душно от чужих голосов, духов и давления. Внизу, под козырьком, стояли машины гостей, блестящие после дождя. На краю подоконника дрожала прозрачная капля.
Галина Викторовна сделала шаг ко мне.
— Мария, ты что задумала?
Я повернулась к ним обоим. К женщине, которая уже, наверное, расставила в моей квартире свои шкафы и занавески. К мужчине, решившему, что после росписи я стану удобной — тише, мягче, покорнее.
— Поздравляю, — сказала я. — Вы только что лишились невесты, квартиры и последних крох моего уважения.
И я бросила обручальное кольцо в окно.
Оно стукнулось о металлический отлив, тонко звякнуло и пропало где-то в мокрой зелени под стеной ресторана.
Галина Викторовна вскрикнула так, словно за окно улетело не кольцо, а вся её тщательно выстроенная спокойная старость.
Дмитрий побелел.
— Ты ненормальная?
— Нет, — ответила я. — Я наконец-то очнулась.
Я приподняла подол платья, чтобы не наступить на кружево, и направилась к двери.
— Мария! — Дмитрий схватил меня за запястье. — Там люди. Мои коллеги. Твоя мать приехала. Ты сейчас опозоришь всех.
Я посмотрела на его пальцы, впившиеся в мою руку.
— Отпусти.
— Мы поговорим.
— Ты уже сказал достаточно.
Он не сразу разжал ладонь. Сначала стиснул сильнее, будто пытался проверить, осталась ли во мне прежняя покладистая Мария, которую можно было уговорить, пристыдить, прижать к стене. Потом пальцы всё-таки разомкнулись. На коже выступили красные полосы.
В коридоре меня почти сразу перехватила Светлана. На ней было сиреневое платье, а тушь под глазами чуть расплылась от влажного воздуха.
— Ты куда исчезла? Все уже ждут. Ой… — она всмотрелась в моё лицо. — Что произошло?
— Свадьбы не будет.
Светлана заглянула мне за плечо, увидела Дмитрия, Галинy Викторовну с тем самым листом в руке и поняла всё не по словам, а по выражениям лиц.
— Идём, — коротко сказала она.
— Подожди. Скажи маме, чтобы не переживала.
— Сама скажешь. Она у гардероба. И, кажется, уже чувствует, что что-то пошло не так.
Мама и правда стояла возле гардероба. Невысокая, в тёмно-голубом костюме, с маленькой сумкой, которую держала обеими руками перед собой. Она увидела меня и не спросила: «Как ты могла?» Не сказала: «Что теперь подумают люди?» Просто подошла ближе и убрала с моего лица выбившуюся прядь.
— Он тебя обидел?
Я молча кивнула.
— Иди переоденься, — сказала мама. — А с гостями я разберусь.
— Мам, там всё не так просто.
Она посмотрела на меня спокойно и даже чуть устало.
— Непросто — это когда выкройка не сходится, а заказ нужно отдать завтра утром. А это всего лишь не твой человек.
Свадебное платье я снимала в подсобке ресторана. Светлана принесла туда мой обычный льняной сарафан и босоножки. Молния застряла, кружево цеплялось за волосы, ткань не хотела отпускать меня, как будто тоже пыталась удержать в чужой роли. Я резко дёрнулась, и тонкая ниточка на рукаве лопнула.
— Аккуратнее, — попросила Светлана.
— Пусть рвётся.
— Жалко же. Ты столько над ним сидела.
Я посмотрела на белую ткань, ровные швы, крошечные пуговицы, которые пришивала вручную одну за другой.
— Платье не виновато. Поэтому его мне не жалко.
Светлана осторожно повесила его на плечики. Платье на вешалке слегка качнулось, словно само тихо выдохнуло.