— Мария, распишись сейчас. До церемонии осталось двадцать минут.
Я замерла у зеркала в тесной комнатке для невест. В воздухе смешались запахи лака для волос, чьих-то сладких духов и свежих роз. За окном шуршал июльский ливень, тонкие струйки ползли по стеклу, а на подоконнике валялись две булавки, которые я уже несколько минут безуспешно пыталась пристроить к фате.
Галина Викторовна протянула мне лист. Плотный, белый, с ровно загнутым уголком. Во второй руке она держала ручку с блестящим золотистым колпачком.
— Что это такое? — спросила я.
Она улыбнулась той самой улыбкой, с какой продавец уговаривает взять вещь, прекрасно зная, что у неё есть изъян.
— Ничего особенного. Простая семейная договорённость. Дмитрий ведь тебе говорил.
Дмитрий стоял возле двери в тёмно-синем костюме. Выбритый, красивый, с бутоньеркой на лацкане. Ещё утром я сама прикалывала ему этот цветок и смеялась, что он боится уколоться сильнее, чем идти в загс.
Теперь ему было не до смеха.
— Мария, только не начинай, — произнёс он устало. — Мы же это уже обсуждали.
— Мы обсуждали другое, — ответила я. — Что после свадьбы ты переедешь ко мне. И что твою маму никто не собирается обижать. А всё остальное, видимо, ты решил без моего участия.
Галина Викторовна едва заметно вскинула брови.
— Какая неприятная резкость. Дмитрий, я же предупреждала: с такими вещами надо было определяться заранее и твёрдо.
Она положила листок на столик рядом с коробочкой для колец. Это даже не выглядело как настоящий юридический документ. Скорее как поводок, который решили накинуть мне на шею прямо перед регистрацией брака. Суть уместилась в нескольких строках: после свадьбы я продаю свою квартиру, а вырученные деньги идут на покупку более просторного жилья для нашей «новой семьи». Оформить покупку собирались на Дмитрия. Почему именно так — объяснять никто не счёл нужным. Видимо, предполагалось, что я должна умилиться уже самому факту участия.
Я посмотрела в зеркало. Платье сидело безупречно. Иначе и быть не могло: я шила его сама. Ночами, когда в ателье наконец стихали машинки и появлялась возможность заняться собой. Кружево для рукавов выбирала почти три недели. Талию перекраивала два раза. В этом платье не было ни одной случайной детали.
Кроме жениха, как внезапно оказалось.
— Квартира была куплена мной ещё до знакомства с Дмитрием, — сказала я ровно. — Продавать её я не собираюсь.
Дмитрий оттолкнулся от косяка и сделал шаг ко мне.
— Мария, перестань цепляться за эти стены. Это же однокомнатная квартира. Мы что, всю жизнь будем там тесниться?
— Я не против жилья побольше. Я против того, чтобы мою квартиру продали, оформили всё на тебя и сделали это под диктовку твоей мамы.
— Мама старается для нас.
— Для кого именно?
Галина Викторовна тяжело вздохнула, будто я утомила её своей недогадливостью.
— Для всех. У меня больные ноги, одной мне тяжело. Дмитрий — мой единственный сын. А ты теперь жена, значит, должна думать шире, а не только о своих нитках, тряпках и табуретке возле окна.
«Табуреткой возле окна» она называла мой рабочий уголок. Там стояла старая швейная машина — тяжёлая, чугунная, доставшаяся мне от хозяйки закрывшегося ателье вместе с первым серьёзным заказом. На ней я укорачивала чужие пальто, шила школьные сарафаны, перешивала платья после неудачных покупок. Потом, заказ за заказом, накопила на первый взнос и купила ту самую квартиру.
Маленькую. Упрямо заработанную. Мою.
Дмитрий обо всём этом знал. Когда-то он даже говорил:
— Мне нравится, что ты всего добиваешься сама. Рядом с тобой спокойно.
Только теперь стало ясно: спокойно ему было не рядом со мной. А рядом с тем, что можно получить за мой счёт.
— Я ничего подписывать не стану, — произнесла я.
Улыбка с лица Галины Викторовны исчезла мгновенно.
— Тогда к чему был весь этот спектакль?
— Какой ещё спектакль?
— Белое платье, гости, ресторан. Ты хочешь стать частью семьи, но ничего этой семье дать не готова?
Я перевела взгляд на Дмитрия. Ждала, что он хотя бы скажет: «Мама, хватит». Или молча заберёт у неё этот лист.
Но он промолчал.
За дверью кто-то прошёл по коридору, раздался смех, звякнули бокалы. Наверное, гостям уже наливали шампанское. На телефоне высветилось сообщение от моей подруги Светланы: «Ты где? Регистратор уже нервничает». Я не ответила. Телефон лежал рядом с букетом белых пионов, и эти пионы вдруг показались мне не нежными цветами, а нелепыми кочанами капусты.
— Дмитрий, — тихо спросила я, — ты знал об этой бумаге?
Он машинально поправил манжет.
— Да что ты за каждое слово хватаешься? Это просто бумага, чтобы все чувствовали себя спокойно. Ты потом начнёшь сомневаться, тянуть время. А у нас уже есть договорённость с людьми.
— С какими людьми? — спросила я.
Галина Викторовна слишком быстро взглянула на сына. И именно в этот миг мне стало по-настоящему страшно. Не из-за листка. Не из-за их давления. А потому, что ответ уже существовал, и он наверняка был гораздо хуже, чем я могла себе представить.