Поздний ноябрьский вечер давил на окна тяжелой сырой мглой. Ольга остановилась у подъезда, перехватила поудобнее пакеты с продуктами, которые врезались в ладони, и глубоко вздохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Возвращаться домой не хотелось. Это чувство, липкое и неприятное, преследовало её последние полгода, но сегодня оно было особенно острым. Пятый этаж, лифт, как назло, снова не работал — табличка «Техническое обслуживание» висела на дверях уже третьи сутки, словно издевательство над её артритом и усталостью после двенадцатичасовой смены в бухгалтерии.
Она поднималась медленно, считая ступени. На третьем этаже пришлось остановиться и передохнуть. В пакете звякнули банки — горошек, кукуруза, дорогая ветчина. У мужа завтра день рождения. Юбилей, пятьдесят пять лет. Ольга планировала этот день три месяца: откладывала с премий, урезала себя в обедах, даже отказалась от курса массажа, который был ей жизненно необходим, лишь бы накрыть стол «по-людски». Сергей любил, чтобы было богато, чтобы гости хвалили, чтобы «как у людей».
Дверь квартиры открылась не сразу. Замок заедал, требуя мужской руки, но Сергей все никак не мог собраться его смазать. То спина болит, то футбол, то «Оленька, ну потерпи до выходных». Эти «выходные» тянулись уже второй год.
Войдя в прихожую, Ольга сразу поняла: они не одни. Из кухни доносился громкий смех, звон посуды и запах дешевых, приторных духов, от которых у неё мгновенно начинала болеть голова. Золовка. Галина. И, судя по басу, её великовозрастный сын Пашенька.
Ольга тихо поставила пакеты на пол, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Она просила, умоляла Сергея: «Давай завтра посидим спокойно, только своей семьей, я устала, мне нужно подготовиться». Но он, видимо, снова не смог отказать «родной крови».
— О, хозяюшка явилась! — голос Галины прозвучал как труба иерихонская. Она выплыла в коридор, держа в руках надкушенный бутерброд с той самой икрой, которую Ольга прятала в глубине холодильника для завтрашних тарталеток. — А мы тут решили сюрприз сделать! Сереньку поздравить заранее, а то завтра у Паши дела, не сможет вырваться.
Сергей показался следом. Вид у него был виноватый, но в то же время какой-то заискивающий. Он суетился вокруг сестры, словно паж при королеве.
— Олюш, ну ты чего там застыла? Проходи, раздевайся. Галочка вот проездом была, заскочила…
— Вижу, — сухо ответила Ольга, снимая пальто. Ноги гудели. — И икру мою вы тоже нашли. Молодцы. Это вообще-то на праздничный стол.
— Ой, да ладно тебе, Оль! — махнула рукой Галина, и крошки хлеба полетели на коврик. — Жалко, что ли? Для родни-то? Мы ж не чужие люди. Ты вон сколько накупила, еще одна банка не убудет. Ты у нас женщина обеспеченная, главбух как-никак.
Ольга промолчала. Спорить с Галиной было все равно, что пытаться остановить товарный поезд зонтиком. Она прошла на кухню. Стол был завален грязной посудой, хотя она уходила утром, оставив идеальную чистоту. В центре красовалась пустая бутылка коньяка — того самого, армянского, который стоял в серванте «на особый случай» уже лет пять.
Паша, племянник двадцати семи лет, сидел, развалившись на её любимом стуле, и ковырял вилкой в банке с маринованными грибами.
— Теть Оль, привет. А есть что посерьезнее? А то грибы — это так, баловство. Мяса бы.
Сергей тут же подскочил:
— Сейчас, сейчас, Пашка. Оля принесла наверняка. Олюш, там буженина была в пакете, нарежь мальчику, он с дороги, голодный.
Ольга посмотрела на мужа. В его глазах не было ни капли сочувствия к её усталости, только страх, что сестра обидится, что подумают, будто он плохой хозяин.
— Мясо будет завтра, — отрезала Ольга, начиная разбирать пакеты. — Сегодня у нас чай. И всё. Я устала, мне завтра у плиты стоять весь день.
В кухне повисла тишина. Галина поджала губы, превратив их в куриную гузку.
— Ну вот, началось, — протянула она, обращаясь к Сергею, словно Ольги тут не было. — Я ж говорила, Сереж, жена у тебя строгая. Копейку лишнюю пожалеет. А мы к вам со всей душой…
— Галя, перестань, — робко начал Сергей, но тут же сник под взглядом сестры.
— А что перестань? Я правду говорю. Помнишь, как мама, царствие ей небесное, говорила? «Ольга твоя только о себе думает». Вот и сейчас. Брат родной юбилей отмечает, а она кусок мяса племяннику зажала.
Ольга сжала край столешницы так, что побелели костяшки пальцев.
