— Ах так… — он сузил глаза. — Ну смотри. Пожалеешь. Останешься одна со своим паркетом. Кому ты нужна будешь в сорок лет, разведёнка с прицепом в виде старой хаты?
— Лучше одной в старой хате, чем с таким «главой семьи» в ипотечной кабале на птичьих правах, — спокойно ответила Марина. — Собирай вещи, Слава.
— Вещи собирай. Я хочу, чтобы через час тебя здесь не было.
— Ты не посмеешь, — неуверенно усмехнулся он. — Куда я пойду? На ночь глядя?
— К маме. В ту самую квартиру, где она уже задаток внесла. Или к Валентине Ивановне. Мне всё равно.
Слава ещё несколько минут пытался кричать, угрожать, потом сменил тактику — начал давить на жалость, вспоминать, как им было хорошо в Турции. Но Марина была непреклонна. Она словно видела его впервые — не мужа, а чужого, жадного человека, который пять лет притворялся родным.
Он собирался долго, демонстративно швыряя вещи в чемодан. Забрал даже подаренный ей на Новый год тостер и набор полотенец. Марина молча наблюдала за этим спектаклем, сидя на кухне с чашкой остывшего чая. Когда входная дверь наконец хлопнула, отрезая её от прошлой жизни, в квартире наступила звенящая тишина.
Марина подошла к двери и закрыла её на верхний замок и на задвижку. Потом вернулась в комнату. Было пусто. На полу валялась забытая Славой зарядка для телефона и скомканный чек из магазина.
Она села на диван и заплакала. Не от горя, а от облегчения и нервного напряжения, которое отпускало тело. Слёзы текли, смывая пелену с глаз. Она плакала о пяти годах, потраченных на иллюзию семьи. О том, что так долго не видела очевидного.
Телефон зазвонил. На экране высветилось: «Тамара Петровна». Марина смотрела на звонящий телефон, пока он не умолк. Потом заблокировала номер. Следом заблокировала номер Славы.
На следующее утро она вызвала слесаря и сменила замки. «Бережёного бог бережёт», — сказал пожилой мастер, вручая ей новые ключи. — «Замок надежный, никакой вор не вскроет».
«От некоторых воров замки не спасают, если ты сама открываешь им дверь», — подумала Марина, но вслух сказала только «Спасибо».
Прошёл месяц. Жизнь потихоньку входила в новую колею. Оказалось, что одной жить не страшно, а даже приятно. Никто не бубнит над ухом, никто не критикует еду, никто не требует продать дом. Денег стало оставаться больше — исчезли бессмысленные траты Славы на гаджеты и «представительские расходы».
Марина начала ремонт. Не тот варварский «евро», который хотел муж, а настоящую реставрацию. Она нашла мастеров, которые умели работать с лепниной, заказала циклёвку того самого паркета. Дом словно вздохнул с облегчением, избавившись от чужой, враждебной энергетики.
В один из вечеров, когда Марина выбирала новые шторы, в дверь позвонили. Она посмотрела в глазок — на площадке стоял Слава. С букетом вялых роз и виноватым видом. Видимо, жизнь у мамы оказалась не такой сладкой, или «бронь» в Новой Москве сгорела вместе с мечтами о легкой наживе.
— Марин, открой, нам надо поговорить, — донеслось из-за двери. — Я всё осознал. Я был неправ. Давай начнём сначала?
Марина прислонилась лбом к прохладной двери. Она представила, как сейчас откроет, как он войдёт, начнёт говорить правильные слова, потом снова начнёт двигать мебель, критиковать паркет, и рано или поздно — снова заговорит о продаже. Люди не меняются, особенно когда дело касается денег и квадратных метров.
— Уходи, Слава, — громко сказала она. — Здесь больше нет «нас». И иллюзий тоже нет.
— Марин, ну не дури! Я же люблю тебя!
— Ты любишь комфорт за чужой счёт. Прощай.
Она отошла от двери, включила музыку — старый джаз, который любил папа. Саксофон наполнил комнату, заглушая удары в дверь и приглушённые ругательства на лестничной клетке. Марина налила себе чаю в красивую фарфоровую чашку, села в любимое кресло у окна и посмотрела на улицу. Дождь закончился. Сквозь тучи пробивалось солнце, освещая мокрые крыши старой Москвы. Её Москвы. Её дома.
Впереди была целая жизнь. И теперь она точно знала: фундамент этой жизни она не позволит разрушить никому. Ни ради «евроремонта», ни ради призрачного семейного счастья, построенного на обмане. Паркет под ногами скрипнул — уютно, по-домашнему, словно подмигивая ей: «Мы справимся, девочка. Мы свои».
