За окном нудно и беспросветно моросило, превращая московский двор в серую, размытую акварель. Марина стояла у кухонного окна, гипнотизируя взглядом мокрую детскую качель, которая ритмично скрипела на ветру. Скрип этот отдавался в висках тупой болью, но закрывать форточку она не спешила — свежий, пусть и сырой воздух был сейчас жизненно необходим. На кухне, за её спиной, было душно. Душно не от работающей духовки, где томилась утка с яблоками, а от присутствия двух людей, которые уже битый час рассуждали о будущем, в котором Марине отводилась роль молчаливого спонсора.
За столом, накрытым праздничной скатертью — той самой, льняной, что папа привёз из командировки в Кострому лет двадцать назад, — сидели её муж Вячеслав и его мама, Тамара Петровна. Свекровь, женщина корпулентная и властная, держала чашку чая так, словно это был скипетр. Она дула на кипяток, смешно вытягивая губы трубочкой, и между глотками продолжала свою бесконечную лекцию.
— Мариночка, ты меня, конечно, извини, но эти полы — это прошлый век, — Тамара Петровна повела пухлой рукой, указывая на добротный дубовый паркет. — Скрипят, вид мрачный. Сейчас все делают ламинат или плитку под мрамор. Светло, гигиенично. А здесь… запах старости.
Вячеслав, дожёвывая пирожок, энергично закивал.
— Мама права, Марин. Мы же с тобой обсуждали. Этот «сталинский» ампир давит. Потолки высокие, а толку? Отапливаем воздух. Да и район, честно говоря, так себе. Да, центр рядом, но пробки, загазованность.
Марина медленно повернулась к ним. Ей стоило огромных усилий сохранять спокойное выражение лица. Этот разговор всплывал уже в третий раз за месяц, но сегодня он звучал как-то особенно агрессивно, с нотками ультиматума.
— Слава, это паркет из натурального дуба. Его циклевали три года назад. Он пролежит ещё сто лет, в отличие от твоего ламината, который вздуется от первой же пролитой кружки, — тихо, но твёрдо сказала она.
— Ой, ну вот опять ты за своё! — всплеснула руками свекровь. — Вечно ты за старьё цепляешься. Память, память… Жить надо настоящим, деточка! А в настоящем у молодой семьи должна быть просторная, современная квартира. В новостройке. С консьержем, с подземным паркингом, а не этот двор, где машину не втиснешь.
Вячеслав отодвинул тарелку и посмотрел на жену взглядом, в котором читалось снисходительное терпение. Так смотрят на капризного ребёнка, который не хочет пить горькое лекарство.
— Марин, послушай. Мы с мамой тут прикинули… Есть отличный вариант в Новой Москве. Там сейчас такой комплекс строят — сказка! Лес рядом, метро скоро проведут. Двухуровневая квартира! Представляешь? И по деньгам мы проходим идеально, если продадим эту квартиру сейчас, пока цены на вторичку в центре не рухнули окончательно.
Марина почувствовала, как холодный ком страха и возмущения подкатывает к горлу. Они «прикинули». Они уже всё посчитали. Без неё.
— Я не собираюсь продавать эту квартиру, — отчеканила она, глядя мужу в переносицу. — Это дом моего отца. Я здесь выросла. Здесь каждый гвоздь им прибит.
— Ну вот, опять сентиментальность, — вздохнула Тамара Петровна, закатывая глаза. — Славик, ну скажи ей.
— Мась, ну правда, — Слава встал и подошёл к ней, пытаясь обнять за плечи. Марина невольно напряглась, но не отстранилась. — Отец бы хотел, чтобы ты жила в комфорте, а не в музее. Пойми, там будет наша общая, большая квартира. Мы сможем детскую нормальную сделать. А здесь что? Трубы менять надо, проводка старая. Это денежная яма. Мы вкладываем, вкладываем, а отдачи ноль.
Он говорил мягко, вкрадчиво, но Марина слышала за этими словами звон калькулятора. Слава любил комфорт, но не любил напрягаться. За пять лет брака он сменил четыре работы, каждый раз объясняя увольнение «самодурством начальства» или «отсутствием перспектив». Основной бюджет семьи тянула на себе Марина, работая ведущим технологом на фармацевтическом производстве. Квартира, в которой они жили, досталась ей от отца, профессора, который ушёл из жизни шесть лет назад. Это была просторная «трёшка» в тихом центре, с высокими потолками и той особой интеллигентной атмосферой, которую невозможно купить ни за какие деньги.
