В комнате повисла тишина. Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что? — прошептала она. — Как прописана? Я собственник. Я согласия не давала. Без меня это невозможно.
Игорь отвел взгляд. Кадык нервно дернулся.
— Ты помнишь, я просил тебя временно прописать маму? Три месяца назад. Говорил, что это нужно, чтобы она могла прикрепиться к нормальной поликлинике здесь, в городе. Что это просто формальность, и мы её выпишем, как только ей станет лучше. Ты сама со мной ездила в МФЦ, подписывала заявление.
Марина действительно вспомнила тот день. Игорь так убедительно просил, говорил о здоровье матери, о том, как это важно. Она доверяла мужу, не видела подвоха. Думала, что это действительно временная мера.
— Ты… обещал, что это временно. Ты сказал, на три месяца максимум!
— Ну а что я мог сделать? — развел руками Игорь. — Ей же не лучше стало. Наоборот, хуже. Я не могу сейчас её выписывать, это бесчеловечно. Штамп в паспорте у неё стоит. Постоянная регистрация. Так что она имеет полное право здесь находиться. И я, как муж, тоже.
Марина смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и не узнавала его. Это был не тот мягкий, немного нерешительный Игорь, которого она полюбила. Это был расчетливый, холодный чужак.
— Ты меня обманул. Использовал мое доверие. Я пойду в суд, выпишу её через суд.
— Попробуй, — пожал плечами муж. — Суды — это годы. А больную пожилую женщину, мать твоего мужа, выписать «в никуда»? Удачи тебе. Мама будет жить здесь. И попробуй создай ей плохие условия — я на тебя заявление напишу за жестокое обращение с пожилым человеком.
Жизнь превратилась в ад.
Валентина Петровна развернулась во всю мощь своей натуры. Она переставила мебель в комнатах, заявив, что «неправильно всё стоит, по фэн-шую не так». Она включала телевизор на полную громкость в шесть утра, потому что смотрела утренние новости. Она выбрасывала Маринины кремы («одна химия!») и расставляла везде баночки с какой-то резко пахнущей мазью.
Но самое страшное было в том, как они с Игорем спелись. Вечерами они сидели на кухне, пили чай и громко обсуждали Марину, словно её не было дома.
— Не хозяйственная она у тебя, Игорек, — вещала свекровь. — Пыль везде. Детей не рожает. Надо было тебе на Ленке жениться, та вон какая здоровая девка, хозяйственная.
— Да, мам, ты права, — поддакивал Игорь. — Ошибся я, наверное.
Марина пыталась бороться. Она ходила к юристу. Тот, посмотрев документы, покачал головой:
— Ситуация сложная. Вы действительно подписали заявление на прописку, даже если вас ввели в заблуждение относительно сроков. Выписать человека «в никуда» сейчас крайне сложно, особенно пенсионера, больного человека и родственника мужа. Единственный вариант — продажа квартиры. Покупателям, которые готовы разбираться с прописанными жильцами сами. Это долго и непросто.
Марина пыталась договориться. Предлагала снять квартиру рядом, водить свекровь в поликлинику, нанять сиделку. Валентина Петровна только отмахивалась:
— Зачем мне твоя милостыня? Я тут прописана. У меня все права. А ты, милая, можешь и съехать, если тебе тут не нравится.
Последней каплей стал вечер пятницы. Марина вернулась домой и обнаружила, что в её комнате, на её кровати, раскинув руки и громко храпя, спит Валентина Петровна.
На кухне сидел Игорь с пивом.
— Мама устала, ей на диване неудобно, спина болит, — заявил он, даже не дав Марине открыть рот. — Мы решили, что она в большой комнате поживет. А мы в маленькой. Потеснимся немного.
— Мы решили? — тихо переспросила Марина. — В моей квартире?
— В нашей, Марин. Мы семья. И мама здесь прописана, не забывай. У неё прав столько же, сколько у нас.
Марина не стала кричать. Она не стала плакать. Внутри неё словно сработал переключатель, отключивший эмоции и включивший холодный, расчетливый разум. Она молча взяла сумочку, развернулась и ушла ночевать в гостиницу.
Игорь звонил раз десять, потом прислал сообщение: «Истерику закатила? Ну-ну. Вернешься, извиняться будешь».
