— Это временно! Она обещала, что переоформит обратно, как только… ну, как только убедится, что у нас всё хорошо. Это просто формальность, Марин. Ничего не изменится.
— Ничего не изменится? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшнее любого крика. — Костя, твоя мать только что шантажировала меня. Требовала, чтобы я отказалась от своей доли. Грозилась показать тебе фотографии, на которых я пью кофе с коллегой.
— Что? Нет, это какое-то недоразумение. Мама бы никогда…
— Мама бы. И мама уже. Ты её сын, ты её знаешь. Неужели ты правда думал, что она просто так попросила эту дарственную? Для спокойствия?
Молчание в трубке давило на уши.
— Я поговорю с ней, — наконец сказал Костя. — Разберусь. Ты не волнуйся.
— Не волноваться? — Марина почувствовала, как внутри закипает злость. — Ты отдал половину нашего дома своей матери за моей спиной, а я не должна волноваться?
— Марина, я сделал это для нас! Мама старая, одинокая, ей нужна уверенность!
— Ей нужен контроль, Костя! Она всегда хотела контролировать тебя. И меня. И нашу жизнь. А ты ей это позволяешь!
— Не кричи на меня! Я не враг тебе! Я твой муж!
— Мужья не крадут у жён квартиры!
Она сбросила звонок. Руки тряслись так сильно, что телефон выскользнул и упал на пол. Марина не стала его поднимать. Она сидела, обхватив голову руками, и впервые за три года позволила себе увидеть правду.
Свекровь никогда её не любила. Это она знала. Но она верила, что Костя — на её стороне. Что они — команда. Что вместе они справятся с любым давлением извне.
А оказалось, что команды не было. Был мальчик, который боялся расстроить маму. И была она, Марина, — удобная ширма, за которой этот мальчик прятался от взрослой жизни.
Следующие три дня она жила как автомат. Ходила на работу, готовила ужины, стирала бельё. Костя звонил каждый вечер, извинялся, обещал всё исправить. Марина слушала и молчала. Она знала: ничего он не исправит. Он позвонит маме, мама поплачет, скажет, что делала всё из любви, и он растает. Как таял всегда.
Но она не собиралась таять.
В четверг, когда Костя должен был вернуться, Марина отпросилась с работы и поехала к юристу. Консультация стоила три тысячи рублей и длилась два часа. Когда она вышла из кабинета, в голове было ясно, как после грозы.
Договор дарения можно было оспорить. Не потому что он был незаконным — Костя имел право распоряжаться своей долей. Но потому что его подписали без согласия супруги, а квартира была приобретена в браке. Это было нарушением. Небольшим, но достаточным, чтобы потянуть время.
А ещё юрист сказал: если свекровь угрожала, это вымогательство. Запишите разговор, соберите доказательства, и можно подавать в полицию.
Марина вернулась домой за час до приезда Кости. Она успела переодеться, накрыть на стол, даже улыбнуться, когда он вошёл.
— Привет, — он обнял её, и она почувствовала знакомый запах его одеколона. — Соскучилась?
— Послушай, я разговаривал с мамой. Она… она понимает, что погорячилась. Обещала, что никаких фотографий показывать не будет. И про твою долю — это она так сказала, в сердцах. Она не серьёзно.
— Она вернёт твою долю?
Костя замялся. Его взгляд метнулся в сторону, как у ребёнка, которого поймали за руку.
— Мы не обсуждали. Пока рано, наверное. Надо, чтобы эмоции улеглись…
— Понятно, — Марина мягко отстранилась от него. — Садись ужинать. Я котлеты сделала, твои любимые.
За ужином они говорили о пустяках. О его командировке, о погоде, о новом сериале, который все смотрели. Марина смеялась в нужных местах, кивала, переспрашивала. А внутри считала дни.
Неделя. Свекровь дала ей неделю.
В пятницу она позвонила Тамаре Ивановне сама.
