Саша молчал долго. Очень долго. Потом прошёл на кухню, налил себе воды, выпил залпом.
– Я поговорю с ней, – наконец сказал он.
– Ты уже семь лет с ней говоришь, – устало ответила я. – И ничего не меняется.
Он посмотрел на меня – внимательно, будто впервые за долгое время.
– Лен, – тихо сказал он, – прости меня.
Я не ответила. Просто пошла в спальню, закрыла дверь и впервые за всё время нашего брака заперлась на ключ.
На следующий день, тридцатого декабря, Галина Петровна приехала в девять утра. С пакетами, с коробками, с неизменным выражением лица человека, который точно знает, как надо.
– Доброе утро, Леночка, – пропела она, проходя мимо меня в коридор. – Ой, а что это у вас так пыльно? Я же говорила, надо протирать каждый день!
Я молча взяла у неё сумки. Тяжёлые. В одной – её знаменитый салат «оливье», который она готовит «по правильному рецепту», в другой – бутылки с шампанским «того самого», которое «пьют только в приличных домах».
Миша выбежал встречать бабушку, но, увидев моё лицо, как-то сразу притих.
– Бабуля, а мы будем Деда Мороза ждать? – робко спросил он.
– Конечно, солнышко, – Галина Петровна нагнулась, поцеловала его в макушку. – Только сначала бабушка всё тут приведёт в порядок. А то мама у нас… ну, ты понимаешь.
Я поставила сумки на пол.
– Галина Петровна, – сказала я, – давайте расставим точки над i. Раз и навсегда.
Она выпрямилась. Медленно. Посмотрела на меня сверху вниз.
– Что ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать, что это мой дом. Моя семья. Мой ребёнок. И если вы ещё раз позволите себе хоть одно слово в мой адрес – хоть одно! – вы больше никогда не переступите этот порог. Ни на Новый год, ни на день рождения, ни на Пасху. Никогда.
В её глазах вспыхнуло что-то опасное.
– Я предупреждаю, – ответила я. – Один раз. Последний.
Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но тут вошёл Саша. В домашнем свитере, с телефоном в руке. И в его взгляде было что-то такое… такое, чего я никогда раньше не видела.
– Мам, – тихо сказал он, – пойдём поговорим.
Они ушли на кухню. Дверь закрылась. Я осталась в коридоре с Мишей, который тянул меня за рукав:
– Мам, а почему все ругаются?
– Потому что взрослые иногда забывают, как быть добрыми, – ответила я и обняла его. Крепко-крепко.
Из кухни доносились голоса. Сначала громкие, потом тише. Потом совсем тихо. Потом – тишина.
Через двадцать минут Саша вышел. Один. Лицо бледное, губы сжаты.
– Лен, – сказал он, – прости. Правда, прости. Я… я не знал, что всё так далеко зашло.
– Ты знал, – тихо ответила я. – Просто делал вид, что не замечаешь.
– Я исправлю это. Обещаю.
– Как? – спросила я. – Что ты можешь сделать? Она твоя мать.
– Она моя мать, – согласился он. – Но ты моя жена. И я выбираю тебя.
Я посмотрела на него. Долго. И впервые за много лет поверила.
Весь день тридцатого декабря прошёл в странном напряжении. Галина Петровна ходила по квартире, как тень – молчаливая, с прямой спиной, но уже без привычных указаний. Я готовила, убирала, наряжала Мишу в костюм зайчика. Саша помогал – молча, но помогал.
Вечером, когда мы укладывали сына спать, он вдруг спросил:
– Лен, а можно я завтра всё исправлю? По-настоящему?
– Как? – снова спросила я.
Он улыбнулся. Грустно, но искренне.
31 декабря, в восемь вечера, наш дом был полон гостей. Подруги Галины Петровны из театра – все в вечерних платьях, с укладками и бриллиантами. Наши друзья. Соседи. Даже моя мама приехала из другого города – Саша сам её пригласил, тайком от всех.
Стол ломился. Ёлка сияла. Миша в костюме зайчика бегал между гостями, собирал комплименты.
Галина Петровна сидела во главе стола – как всегда, как королева. Улыбалась. Шутила. Разливала шампанское.
– Дорогие гости, – сказал он громко, – у меня есть небольшой сюрприз.
Все замолчали. Он достал телефон. Нажал на кнопку.
И в тишине нашей гостиной раздался голос Галины Петровны – тот самый, вчерашний:
– Жену свою на Новый год закрой в спальне, не хочу позориться перед гостями!
