– Что, простите? – переспросила я, случайно услышав обрывок фразы, сказанной свекровью моему мужу по телефону.
Галина Петровна стояла посреди нашей гостиной, в своём неизменном тёмно-синем платье с белым воротничком, которое она надевала на все праздники последние лет двадцать. Волосы уложены идеальной волной, на губах – привычная полуулыбка, но глаза… глаза были холодные, как декабрьский иней за окном.
– Ты всё правильно услышала, Леночка, – она произнесла моё имя так, будто оно само по себе было чем-то постыдным. – Я пригласила своих подруг из театра, людей культурных, с положением. А ты… ну, сама понимаешь.
Я понимала. О, как я понимала.
Понимала ещё с того дня, когда впервые переступила порог этой квартиры, тогда ещё съёмной, с Сашей под ручку, счастливая и влюблённая до дрожи. Тогда Галина Петровна посмотрела на меня сверху вниз и спросила: «А вы, Елена, из какой семьи?» – и в её тоне уже было всё: и приговор, и презрение, и уверенность, что я никогда не буду достойна её единственного сына.
С тех пор прошло семь лет. Семь лет я терпела, улыбалась, готовила, убирала, рожала, воспитывала, работала, снова готовила и снова улыбалась. Я научилась проглатывать колкие замечания, делать вид, что не слышу, когда она называет мои блюда «странными», а мой вкус в одежде – «провинциальным». Я научилась молчать, когда она при всех рассказывает, как «вот в наше время невестки знали своё место».
Но сегодня… сегодня она перешла черту.
– Галина Петровна, – я поставила кружку на стол, стараясь, чтобы руки не дрожали, – это наш дом. Мой и Саши. И Новый год мы будем встречать так, как решим мы. Вместе. Вся семья.
Она фыркнула – коротко, презрительно, будто я сказала что-то смешное.
– Семья? – переспросила она, делая ударение на первом слоге. – Семья – это когда есть уважение к старшим. А ты… ты даже ёлку не умеешь нормально наряжать. Видела, что ты купила? Эти дешёвые китайские шары! Позор.
Я посмотрела на нашу ёлку. Высокую, живую, пахнущую хвоей и детством. Мы с Сашей выбирали её вместе, смеялись, когда она не влезала в лифт. Миша, наш шестилетний сын, сам вешал звезду на макушку – чуть не упал со стула, а мы с Сашей подхватывали его и целовали в макушку. Это была наша ёлка. Наша.
– Галина Петровна, – я услышала свой голос со стороны – спокойный, ровный, будто чужой, – если вам не нравится наша ёлка, наши традиции, наш дом – дверь вон там. Вы можете встретить Новый год в своей квартире. Одна.
На секунду в комнате повисла тишина. Даже Миша, который до этого возился с игрушками в коридоре, замер.
Галина Петровна медленно повернулась ко мне всем корпусом. Её глаза сузились.
– Ты… ты мне указываешь? – тихо спросила она, и в этом «тихо» было столько яда, что я невольно сделала шаг назад. – В моём доме?
– Это не ваш дом, – ответила я, и голос всё-таки дрогнул. – Это наш. Мы купили его вместе с Сашей. На наши деньги. Ваша квартира в другом районе.
Она открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла.
– Я поговорю с сыном, – наконец выдавила она. – Он всё поймёт. Он всегда понимал, кто здесь главный.
И вышла, высоко подняв голову, будто королева, которую обидели плебеи.
Я осталась стоять посреди гостиной, глядя на ёлку, на мишуру, на гирлянду, которая тихо мигала разноцветными огоньками. И впервые за семь лет почувствовала – что-то во мне сломалось. Окончательно и бесповоротно.
Вечером пришёл Саша. Усталый, с красными глазами – конец года на работе всегда был адом. Я встретила его в коридоре, помогла снять куртку, поцеловала в холодную щёку.
– Маме привет передавай, – сказал он, улыбаясь. – Говорит, завтра с утра приедет, будет помогать с праздником.
– Саша, – тихо сказала я, – твоя мама сегодня предложила запереть меня в спальне на Новый год. Чтобы я не позорила её перед гостями.
Он посмотрел на меня – сначала недоверчиво, потом с удивлением, потом… потом в его глазах что-то изменилось.
Я повторила. Слово в слово.
