Сначала Дмитрий хотел просто всё оплатить и исчезнуть из её жизни навсегда. Но потом пришло другое чувство – не гнев, не обида, а какая-то горькая жалость. Он понял: мать не просто наказывает его. Она наказывает себя. И если сейчас хлопнуть дверью окончательно – потом будет уже не вернуть.
– Я пойду один, – сказал он тогда Полине. – Это, между нами.
– Нет, – она покачала головой. – Теперь, между нами, всё. Идём вместе.
И вот они стояли у знакомой двери. Дмитрий нажал на звонок. Долго никто не открывал. Потом раздались шаги, и дверь приоткрылась на цепочку.
– Кто там? – голос Галины Петровны был хрипловатый, будто она простыла.
– Мам, это мы. Открой, пожалуйста.
Цепочка звякнула, дверь открылась. Свекровь стояла в старом халате, волосы не уложены, лицо без косметики – постаревшая лет на десять.
– Зачем пришли? – спросила она, не приглашая войти. – Деньги принесли?
– Мам, можно мы пройдём? – Дмитрий шагнул вперёд.
Она посторонилась. В квартире было душно, шторы задернуты, на столе – пустая чашка и таблетки.
– Садитесь, – буркнула она и сама опустилась в кресло.
Полина осталась стоять у двери, а Дмитрий присел напротив матери.
– Мам, – начал он тихо, – я принёс тебе документы. От юриста. Ты можешь отозвать иск. И дарственную тоже можно попытаться оспорить. Есть лазейки, если докажем, что ты была в состоянии аффекта…
– Не надо мне твоих лазеек, – перебила Галина Петровна. – Я всё обдумала. Всё сделала правильно.
– Ты квартиру на чужих детей отдала, – голос Дмитрия дрогнул. – На совершенно чужих. А своего сына и внука лишила всего.
– Ты сам себя лишил, – она подняла глаза, и в них были слёзы. – Когда выбрал её, а не меня.
– Я выбрал свою семью, мама. Ты всегда была и останешься моей мамой. Но я не могу жить так, чтобы моя жена чувствовала себя чужой в собственном доме.
Галина Петровна отвернулась к окну.
– Я одна осталась. Совсем одна.
– Ты не одна, – Полина впервые подала голос и сделала шаг вперёд. – Вы не одна, Галина Петровна. Просто… мы все должны научиться жить по-новому. Без давления. Без ультиматумов.
Свекровь посмотрела на неё удивлённо, будто впервые увидела.
– Сержусь, – честно ответила Полина. – Очень. Но больше всего мне вас жалко. Потому что вы сами себя загнали в угол.
Повисла тишина. Потом Галина Петровна вдруг закрыла лицо руками и заплакала – тихо, без всхлипов, по-старушечьи.
Дмитрий встал, подошёл, присел рядом на корточки.
– Мам… прости меня. И я тебя прощаю. Давай начнём всё сначала? Без судов, без фондов, без обид?
Она убрала руки от лица. Глаза были красные.
– Поздно, Митенька. Квартиру уже не вернуть. Я подписала всё у нотариуса.
– Вернём, – он взял её ладонь. – Есть способы. Главное – ты жива, здорова и рядом. А остальное… купим тебе новую. Маленькую, уютную. Рядом с нами. Как ты и хотела.
Галина Петровна посмотрела на него, потом на Полину.
Полина улыбнулась – впервые за долгое время искренне.
– Я за. Только с одним условием: больше никогда – ни слова про мою квартиру. Она останется моей. И точка.
– Обещаю, – свекровь вдруг улыбнулась сквозь слёзы. – Обещаю, доченька.
Это слово – «доченька» – прозвучало так неожиданно и тепло, что у Полины защипало в глазах.
Через полгода Галина Петровна переехала в новую однокомнатную квартиру в соседнем подъезде. Небольшую, но светлую, с балконом на юг. Квартиру купили в складчину – Дмитрий взял небольшой кредит, Полина добавила накопленное, а свекровь продала дачу, которую всё равно не любила.
Иск она отозвала ещё до первого заседания. Дарственную удалось оспорить – суд признал, что решение принималось в состоянии эмоционального расстройства. Квартиру вернули, но Галина Петровна настояла: пусть стоит, сдаётся, а деньги идут на лечение детям. «Своим я и так всё оставлю», – сказала она.
По воскресеньям они собирались все вместе – то у Полины с Дмитрием, то у Галины Петровны. Артём носился между квартирами, как маленький вихрь, а бабушка учила его печь пироги и больше никогда не говорила, как надо жить.
Однажды вечером, когда Артём уже спал, Полина и Дмитрий сидели на балконе своей старой добрачную квартиры – той самой, из-за которой всё началось. Теперь здесь стояла новая мебель, на стенах висели семейные фотографии, а в углу – большой плюшевый медведь от бабушки.
– Знаешь, – тихо сказал Дмитрий, обнимая жену за плечи, – я думал, что потерял мать. А оказалось – чуть не потерял тебя.
– Ты нас обеих чуть не потерял, – Полина прижалась к нему. – Но теперь всё на своих местах.
– А твоя квартира? – он улыбнулся. – Так и будет «твоей»?
– Так и будет, – она рассмеялась. – Но теперь я знаю: если вдруг захочу – могу подарить её кому угодно. Потому что это моё право. И никто его у меня не отнимет.
– Особенно ты, – она поцеловала его. – Ты теперь точно знаешь цену моему «да».
За окном шумел город, светили фонари, а в соседнем подъезде горело окошко – там Галина Петровна смотрела свой любимый сериал и, наверное, улыбалась, вспоминая, как чуть не разрушила всё, что ей дорого.
А потом позвонила и сказала:
– Дети, у меня пирог готов. Приходите с Артёмом, пока горячий.
И они пошли. Вместе. Потому что теперь это была их настоящая семья – не идеальная, но живая, тёплая и, главное, своя.
