– Мам, никто тебя чужой не делает. Мы просто хотим, чтобы всё было по-честному. С первого числа я буду переводить тебе пятнадцать тысяч. Это больше, чем твоя пенсия. На продукты и всё необходимое хватит. Если вдруг что-то экстренное – звони, разберёмся. Но бесконтрольно с нашей карты больше ничего не снимается.
– Пятнадцать тысяч, – повторила она сквозь слёзы, будто это было оскорбление. – На пятнадцать тысяч я даже до дачи доехать не смогу.
– На электричке до дачи – четыреста рублей в оба конца, – спокойно заметил Артём. – Мы посчитали.
Повисла тишина. Я думала, сейчас начнётся сцена с причитаниями, но Галина Петровна вдруг вытерла слёзы рукавом халата и посмотрела на нас по-новому. Хитро. Как кошка, которая прикидывается мёртвой, а сама уже прицеливается.
– Ладно, – сказала она неожиданно ровным голосом. – Пятнадцать так пятнадцать. Я не гордой буду. Только есть одна маленькая деталь…
Она встала, подошла к серванту, открыла верхнюю дверцу и достала толстую папку. Положила её на стол рядом с распечаткой Артёма.
– Вот, – сказала она. – Посмотрите на досуге.
Артём нахмурился, открыл папку. Я заглянула через его плечо и почувствовала, как пол уходит из-под ног.
Там были чеки. Сотни чеков. С датами, суммами, подписями. И на многих – моя подпись. Или очень похожая на мою.
– Это что? – тихо спросил Артём.
– А это, сынок, – Галина Петровна улыбнулась впервые за весь разговор, – доказательства того, что ваша Леночка всё это время прекрасно знала, на что я трачу деньги. И даже сама просила купить то одно, то другое. Вот тут, видишь, четвёртого сентября – «Леночка попросила взять осетрину и Пармскую ветчину к дню рождения Артёма». Вот двадцать третьего октября – «Лена просила хорошее вино к ужину с её родителями». А вот тут, шестого декабря… – она вытащила чек на семь тысяч двести рублей, – «Лена попросила купить тёплые сапоги Миле, сказала, старые уже маленькие».
Я смотрела на бумажки и не могла выдохнуть. Подписи были моими. Почти. Некоторые – точь-в-точь, некоторые – чуть кривее, но если не приглядываться…
– Я всё сохраняла, – спокойно продолжала свекровь. – На всякий случай. Мало ли, вдруг вы меня в старости на улицу выгонять будете. А теперь получается, что это я вас содержала, а вы меня обокрасть решили.
Артём медленно поднял на меня глаза. В них было всё: растерянность, сомнение, боль.
Я открыла рот, но слова застряли. Потому что я понимала: объяснить это будет почти невозможно. Я никогда не просила её покупать осетрину. Никогда не подписывала эти чеки. Но как доказать? Она три года жила рядом, видела, как я пишу, могла подделать. И подделала.
Галина Петровна сложила руки на груди и смотрела на нас с торжеством человека, который только что перевернул шахматную доску.
– Ну что, сынок? – тихо спросила она. – Теперь-то ты понимаешь, кто тут на самом деле виноват?
И я вдруг поняла: это не конец. Это только середина. И если мы сейчас промолчим – она выиграет окончательно.
Но я ещё не знала, что у меня в телефоне есть кое-что, что перевернёт всё с ног на голову уже завтра…
– Ты мне сейчас прямо скажешь, Лена, это твоя подпись или нет? – Артём сидел напротив меня на кухне, разложив чеки веером, как карты в покере. Голос был тихий, но в нём звенела сталь.
Я смотрела на эти бумажки и чувствовала, как внутри всё холодеет. Подписи были похожи. Очень. Но не мои.
– Артём, – я подняла на него глаза, – я никогда в жизни не просила её покупать осетрину. И уж точно не подписывала чеки в магазине. Ты же знаешь мой почерк. Посмотри внимательно.
Он взял один чек, потом второй. Прищурился. Потом достал телефон, открыл галерею, нашёл старую фотографию – я заполняла анкету в садике для Милы. Сравнил.
– Буква «е» у тебя всегда с маленьким хвостиком, – сказал он медленно. – А здесь она круглая. И «Л» чуть наклонена вправо… Это не ты.
Я выдохнула. Он поверил. Сразу. Без криков, без «давай разберёмся потом». Просто поверил.
– Но как доказать? – спросила я. – Она же всё сохранила. И продавщицы в «Перекрёстке» её знают, подтвердят всё что угодно.
Артём вдруг улыбнулся. Тонко, почти незаметно.
