Наташа проснулась в шесть, как всегда. Тихонько, на цыпочках, вышла из спальни, чтобы не разбудить мужа. На кухне — тепло. С вечера поставила кашу в мультиварке. Осталось поджарить гренки и нарезать салат. Свекровь, как обычно, поднимется в семь и пойдёт проверять — «что тут эта опять наготовила». Игорь спал безмятежно. Устал — целую неделю на сменах, сутками. Он работал инженером на производстве. Порядочный, спокойный, правильный. В Наташу влюбился по уши, настоял на свадьбе, забрал в дом, оформил всё как надо. Ему не нужен был «папа с деньгами» — он сам хотел вытащить Наташу из её общежития. Она росла в интернате. Родных не было. За неё некому было заступиться. Дом был родительский, точнее, отцовский — дед Игоря построил. Мать умерла, когда Игорю было 17. Через два года отец женился снова. Наташа знала это. Она знала и то, что эта «мама Татьяна» — не его мать. Но по документам — да, жена отца. Она ухаживала за ним, когда тот попал в аварию — машину отбросило в кювет, позвоночник не выдержал. С тех пор он — в кресле. Сильные руки, ясный взгляд, седая щетина. Он больше молчал, чем говорил. Но когда смотрел — в этом взгляде было больше жизни, чем у большинства здоровых людей. Свекровь Наташу недолюбливала с первого дня. Не потому что хамка. А потому что презирала. Наташа для неё была грязью из под ногтей. Детдомовка. Нищебродка. Прижилась, потому что сын женился — а ей деваться некуда. — Ты чего опять в этой своей тряпке? — ткнула пальцем Татьяна, войдя на кухню. — Я такую вонючку даже для швабры не взяла бы. У нас в доме что, зеркал нет? Наташа молча поставила перед ней тарелку каши и чай. Без сахара. Она запомнила, что у Татьяны давление. Игорь просил не конфликтовать. Просил потерпеть. Говорил — “Мама с характером, но ты не обращай”. Пока Наташа мыла пол, Татьяна, прихлебывая чай, вполголоса бурчала: — У меня собака в деревне — и та умнее. Вечно носится с этими швабрами, как будто мы тут в свинарнике. Как ни зайдёшь — стирает. Стирает и плачет, небось, чтобы жалели. — Не плачу, — сказала Наташа тихо, выпрямляясь. — Я стираю, потому что вам нужны чистые простыни. — Не ерепенься! — гаркнула свекровь. — Пока я в этом доме — ты будешь делать, что я сказала. И запомни: мой муж — мой. Не лезь с этим своим лицемерным “папа Геннадий”. Он мне муж, а не тебе папочка! Геннадий как раз въехал в комнату. Его кресло слегка скрипело, он держал в руках книгу. Он ничего не сказал, только посмотрел на Наташу — и этого было достаточно. Она вытерла руки о фартук и вышла. Позже, в комнате, она прижимала голову к груди Игоря, который только проснулся. — Всё хорошо, — шептала она. — Просто устала немножко. Он погладил её по голове. — Я поговорю с ней… Обязательно поговорю… — Не надо. Пусть она говорит. У неё жизнь не сахар, может, так ей легче… Она не знала тогда, что Игорь — не единственный, кто умеет наблюдать. Что в этом доме ещё есть глаза — и у них седая бровь и костлявые руки. К восьми утра Игорь уже уехал на смену. Наташа стояла на кухне и раскладывала таблетки по дням недели: для Татьяны — давление; для Геннадия — спина, сосуды, сон. Она не могла «не заботиться». Это было в крови. В детдоме она часто прис матривала за маленькими: те приходили новые, заплаканные, чужие — а ей удавалось их успокаивать. Так и здесь: Геннадий доверялся ей одним взглядом. Татьяна же становилась всё жестче. С каждым днём. Как будто кто-то закручивал гайку. На большой кухне свекровь резко открыла холодильник. — Ты опять купила курицу? — голос — как удар линейкой по рукам. — Я же сказала: мы такое не едим! Сколько можно повторять? — Геннадий любит, когда мягкое мясо… ему тяжело… — Замолчи! Наташа замерла. Геннадий сидел в дверях кухни. Кресло уперлось в порог. Его лицо — каменное. Не может вмешаться. Не может встать. И свекровь это знала. — Если ты хочешь кормить какого-то старика своего — корми! — она ткнула пальцем в мужа. — Только меня не втягивай! Геннадий отвёл взгляд. Но пальцы его дрогнули на подлокотнике. Наташа увидела. — Ты зачем гладишь ему рубаху? — спросила Татьяна, заходя в спальню без стука.
— Чтобы ему удобнее было…
— Не смей ТРОГАТЬ его вещи! Ты тут спишь по милости моего сына. А муж мой — не твой родственник. Твоя родня — где-то по помойкам бегает! Наташа аккуратно положила рубаху на край кровати.
Она не ответила. Она уже научилась — свекровь не бьётся словами, свекровь бьётся терпением. Вечером, когда Игорь пришёл, Татьяна устроила представление. — Сын, поговори с женой. Она грубит мне. Много себе позволяет! Никогда такой невестки не видела — ни стыда, ни совести. Смотри, как на меня смотрит — как волчица! Игорь встал между ними. — Мам, хватит. Наташа не такая.
— А ты бы ей не верил! Она хитрая! Сначала слёзы, потом — “я жертва”. Ты не замечал, как она на твоего отца смотрит?
— Что?! Думаешь, мне не видно? Инвалид — лёгкая добыча для таких! Наташа почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она смотрела на Игоря. На его глаза. Он не крикнул на неё.
Но и не защитил. — Поговорим позже, — сказал он тихо. — Всё устанет… вы обе устали. Эти слова резанули сильнее любого крика.
Она, которая стирает, ухаживает, готовит, таскает пакеты, поддерживает его отца, терпит мерзость свекрови? Но она только кивнула.
Как всегда. Ночью Наташа услышала тихое:
Она вышла в коридор. Геннадий, не спящий, сидел у окна. — Извини… — сказал он хрипло. — Я слабый. Не могу её остановить. — Вы ничего не должны, — ответила она. — Вы — добрый человек. Он посмотрел на неё долгим усталым взглядом.
