— Всё, давай. Поцелуй. До завтра.
— До пятницы, — поправила его Лена. — Не перепутай.
Я перевернулась на бок и закрыла глаза. Сделала вид, что сплю. В ту же секунду дверь в спальню осторожно приоткрылась, муж на цыпочках подошёл, в темноте наклонился, задержав дыхание. Я ровно дышала — так, как дышат спящие.
Он постоял пару секунд, потом развернулся и ушёл в ванную.
А я уже не спала. Я считала дни.
До пятницы оставалось четыре.
Утро началось, как ни в чём не бывало. По крайней мере, с его стороны.
Он вошёл на кухню, зевая, почесал затылок, чиркнул спичкой, зажёг конфорку, поставил чайник. Я сидела за столом, как всегда, в своём розовом халате, от которого он морщился уже лет десять, но так ни разу и не купил мне новый. Он внимательно посмотрел на меня, будто оценивая, не изменилась ли моя поза, взгляд, выражение лица.
— Чего так рано встала? — спросил он.
— Не спалось, — ответила я спокойно, помешивая кашу.
Он кивнул, будто получил ожидаемый ответ. Взгляд его стал более расслабленным.
— Возраст, — усмехнулся он. — Мы ж не девочки.
«Мы ж не девочки». То есть он — тоже. Но почему‑то «старость» в его словах касалась только меня. Себя он по‑прежнему ощущал молодым — по крайней мере, рядом с Леной.
Я отрезала ему хлеб, как всегда, подала на тарелку, поставила рядом солонку. Всё — как каждое утро последние двадцать пять лет. Почти ритуал. И всё это время в голове у меня вращались сцены: наша студенческая общага, где Лена занимала кровать у окна, мы втроём с ней и будущим мужем спорили о каких‑то глупостях; наше двойное свидание; наша свадьба, где Лена была свидетельницей; первые годы брака, когда мы жили в одной комнате коммуналки, и Лена приносила нам кастрюлю борща «потому что вы же экономите, вам не до готовки».
Тридцать лет. Тридцать лет — это целая жизнь. Мы с Леной были вместе во всех моих бедах и радостях. Она держала мне руку, когда я рожала. Я сидела с ней в коридоре суда, когда она разводилась. Мы с ней вместе выбирали мужу подарки. Она первая узнала, когда он в первый раз задержался на работе и я ревновала.
Я тогда тоже не спала. Тогда я ей всё выложила, как есть. А она, помню, сказала:
— Да брось ты, он бабник из него, как из меня балерина. Ты у него единственная.
Как же она смеялась в ту ночь. Я теперь слышала тот смех по‑другому.
— Ты чего такая задумчивая? — прервал мои мысли муж.
— Просто думаю, что надо позвонить Лене, — ответила я негромко, глядя ему прямо в глаза. — Мы с ней давно не виделись.
Он едва заметно вздрогнул. Но быстро взял себя в руки, сделал вид, что ничего не заметил.
— Ну, позвони, — пожал он плечами. — Она ж любит поболтать.
Я задумчиво кивнула. Да, любит. Особенно по ночам.
Когда он ушёл на работу, дверь за ним привычно хлопнула. Я осталась одна в квартире, которая вдруг стала казаться чужой. Те же стены, те же шторы, та же вытертая дорожка в коридоре — но всё это теперь было декорацией к спектаклю, в котором я играла роль «жены с борщом и выглаженными рубашками». Роли, в которую они вдвоём, оказывается, не верили уже давно.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «Лена».
«Ну конечно, — подумала я. — Она же всегда звонит мне утром. Обсудить сериалы, соседку, новую акцию в супермаркете. Обсудить жизнь. Меня».
— Алло, Лен, — сказала я обычным тоном, чуть улыбнувшись в голос, как делала это сотни раз.
— О, вот кто вспомнил про старую подругу! — воскликнула она. — Я думала, ты там с мужем мёд да мёд пьёшь, не до меня.
«Старую подругу». В голосе прозвучала лёгкая ирония, но я всегда раньше слышала в ней тепло. Сейчас слышала иронии чуть больше.
— Да какой мёд, — ответила я. — Давление, таблетки, работа, кости ноют. Всё как у людей.
Она засмеялась — её обычный смех, без ночной фальши. Или я просто раньше не слышала там фальши?
— Ну, мы же не девочки, — парировала Лена, подражая фразе, которую минут сорок назад сказал муж. — Слушай, ну что у тебя, как ты?
Я слушала её голос и ловила себя на том, что полжизни рассказывала ей всё: о ссорах с мужем, о радостях, о страхах, о детях. Она знала меня лучше всех. Казалось, что и я её тоже знаю. Но ночной разговор показал, что я знала только ту часть Лены, которую она хотела мне показывать.
«Как я?» — хотелось сказать: «Я ночью слышала, как вы обсуждали мой будущий рогатый уикенд. Как смеялись над моей наивностью». Но я улыбнулась — да, именно улыбнулась, хотя она не видела — и сказала:
— Да всё нормально. Вот думаю, чем заняться на выходных. Скучно как‑то стало последний год…
— А вы с ним никуда не ездите? — быстро спросила Лена. — Может, вам вдвоём куда‑нибудь выбраться?
— Он не любит, — спокойно ответила я. — Говорит, дома лучше.
Я слышала, как Лена на секунду замолчала. Возможно, представила тот самый разговор, который был ночью, и попыталась соотнести его с моими словами. Но справилась быстро:
— Ну, мужики сейчас все такие, — вздохнула она. — Слушай, может, мы с тобой куда‑нибудь махнём? Хотя бы на базу отдыха. Вдвоём. Как раньше.
Её предложение могло бы растрогать меня ещё вчера. Ещё вчера я бы сказала: «Ой, Лен, да как мы поедем, у меня то одно, то другое…» И мы бы вдвоём долго планировали воображаемую поездку, которая никогда не случилась бы. А она, оказывается, уже запланировала совсем другую — не со мной.
— Посмотрим, — ответила я неопределённо. — Надо подумать.
— О, если ты сказала «подумать», значит, не поедешь, — засмеялась Лена. — Ты же у нас всё думаешь и думаешь.
«Вы уже подумали за меня», — мелькнула мысль. Я вдруг поняла, что не хочу сейчас ни выяснять, ни кричать, ни обвинять. Внутри нарастало другое: холодное, выверенное решение. Если они выбрали играть за моей спиной, значит, я тоже сыграю.
После разговора с Леной я сделала то, чего не делала, наверное, никогда в жизни: достала из буфета старую папку с документами. Там, между свидетельством о браке, старыми трудовыми книжками и квитанциями за коммуналку, лежали бумаги, о которых мы оба давно забыли: договор приватизации квартиры, завещание свекрови, доверенности.
Я знала, что квартира, в которой мы живём, оформлена на нас двоих. Но забыла, что ещё лет десять назад, когда муж переживал первый серьёзный приступ в сердце, он сам настоял на том, чтобы оформить на меня генеральную доверенность «на всякий случай».
«Мало ли, вдруг мне плохо станет, а ты пойдёшь и всё сделаешь», — говорил он тогда.
Я тогда плакала от его доверия. Теперь сухо читала строчки, где чёрным по белому было написано, что я имею право распоряжаться нашим общим имуществом.
Мы прожили жизнь просто, без роскоши. Но кое‑что у нас всё же было: эта трёхкомнатная квартира, дача под городом, гараж. И — самое главное — моя память. В ней хранились не документы, а детали: как Лена занимала у меня деньги «до зарплаты» и иногда «забывала» возвращать; как муж с благодарностью ел мои котлеты, а потом где‑то, видимо, пересказывал их вкус в издевательской форме. Как они за моей спиной обсуждали меня.
Я поставила на стол блокнот и начала писать. Не план мести — нет. План освобождения.
Пункт первый: сделать вид, что всё по‑старому.
Пункт второй: не менять график, интонации, привычки. Пусть они будут спокойны.
Пункт третий: подготовить всё к пятнице так, чтобы она стала для них шоком, а для меня — началом новой жизни.
В этот день я позвонила дочери. Ей тридцать два, она живёт в другом городе, работает, вечно занята.
— Мам, ты чего, всё в порядке? — сразу насторожилась она по тону.
Я впервые в жизни ответила правду и неправду одновременно:
— Всё будет в порядке. Но мне нужна твоя помощь.
Я не стала рассказывать ей о ночном разговоре. Не потому, что хотела пожалеть мужа или Лену — нет. Просто не хотела, чтобы дочь смотрела на отца так, как сейчас смотрела на него я. Пусть пока остаётся в своей старой реальности. У неё ещё будет время всё понять.
