— Я подумала, — сказала я, — что хочу кое‑что поменять в жизни. И мне нужно, чтобы ты приехала на выходных. Лучше в пятницу.
— Ого, — удивилась дочь. — Это серьёзно. А папа знает?
— Папа узнает позже, — мягко ответила я. — Ты приедешь?
Она помолчала секунду и сказала:
— Приеду. У меня как раз два дня выходных. А что менять‑то будем?
— Мебель, — сказала я и вдруг поняла, что это не так уж далеко от истины. — Старую мебель.
Когда я положила трубку, в коридоре послышался ключ в замке — муж вернулся за забытыми документами. Я быстро спрятала папку с бумагами обратно, села за стол, будто разгадываю кроссворд.
Он заглянул в комнату:
— Опять свои журналы? — хмыкнул. — Ты бы чем полезным занялась.
Я посмотрела на него спокойно. Впервые за много лет я видела не «мужа», а просто мужчину среднего возраста с уставшим лицом, с животиком, с проглядевшей лысиной. Мужчину, который считает, что его до сих пор ждут великие романы и тайные уикенды.
«Не переживай, — подумала я. — Занимаюсь».
Оставшиеся до пятницы дни прошли под вывеской «нормальной жизни». Я готовила, стирала, обсуждала с Леной по телефону рецепты и скидки, слушала её рассказы о какой‑то «новой подруге с работы», которая «такая наивная, ей всё скажи — поверит». Я ждала, когда она случайно проговорится, но Лена была осторожна. Видимо, многолетний опыт жизни в маске делал своё.
В среду муж, как бы между делом, за ужином бросил:
— Ты помнишь, я в пятницу с Виталькой на базу? Ночью поедем. Я утром сегодня звонил, номера подтвердил.
— М‑м, — пробормотала я, не отрываясь от салата. — С удочками?
— Ну да, а как же. Может, тебе чего привезти? Рыбку свежую.
— Привези, — спокойно сказала я. — Свежая рыба всегда пригодится.
Он внимательно посмотрел мне в лицо, будто искал там подозрение, ревность, обиду — то, к чему он привык за многие годы. Не нашёл. И успокоился. Он не понял, что не нашёл там и другого — любви.
В четверг я ещё раз проверила документы, позвонила в нотариальную контору, где нас знали уже много лет, и уточнила некоторые юридические нюансы. Голос секретарши в трубке был будничным, деловым. Для неё это были просто бумажки. Для меня — ножницы, которыми я наконец‑то собиралась перерезать те верёвки, что столько лет держали меня на месте.
— Вы уверены, что хотите оформить всё именно так? — спросил меня нотариус. — Это серьёзный шаг.
— Уверена, — ответила я. — Очень давно уверена. Просто шла к этому медленно.
Вечером, когда мы с мужем легли спать, он, неожиданно для себя самого, повернулся ко мне и погладил по плечу.
— Ты чё‑то у меня грустная в последнее время, — сказал он. — Устала?
— Наверное, — ответила я. — С возрастом усталость накапливается.
Он что‑то промычал, уже погружаясь в сон. Усталость в его понимании означала «накапливание лет». В моём — «накапливание предательства».
Ночь прошла спокойно. Он не вставал в три часа. Лена не звонила. Может, они уже всё обсудили заранее.
В пятницу утром я проснулась раньше всех. В доме стояла тишина, но эта тишина уже не давила. Она была как чистый лист бумаги.
Я встала, оделась не в розовый халат, а в своё лучшее повседневное платье, которое обычно берегла «для гостей». Уложила волосы, чуть подкрасила глаза. В зеркале на меня смотрела женщина, которая вдруг стала немного другой. Не моложе — нет. Но твёрже.
В коридоре стоял чемодан мужа. Рядом — рюкзак. Он подготовился. Я — тоже.
До вечера оставалось несколько часов.
Весь день прошёл в странном, вязком ожидании. Муж ходил по квартире довольный, насвистывая что‑то себе под нос, периодически проверяя, на месте ли билеты и документы. Я успевала одновременно готовить ему дорожные бутерброды, укладывать в сумку тёплые носки «на базу» и писать в мессенджере дочери:
«Не задерживайся. Постарайся быть к шести. И, пожалуйста, не пугайся, если папа будет не в лучшем настроении».
Она отписалась коротко: «Буду. Люблю».
Лена прислала мне в обед смайлик и фотографию нового маникюра: алый, с блёстками. Подпись гласила: «Готовлюсь к выходным». Я смотрела на эту фотографию долго, почти завороженно. Когда‑то она присылала мне фото новых штор, салатов, своих внуков. Теперь — маникюр для моего мужа.
— Ты чего такая? — спросил он, заметив, как я задумалась в телефоне. — Опять в этих своих женских штучках утонула.
— Ага, — кивнула я. — У нас, у женщин, знаешь ли, свой мир.
Он фыркнул и ушёл в комнату проверять ещё раз, всё ли собрал.
К пяти вечера он уже был полностью готов — умылся, оделся в свою «походную» куртку, натянул джинсы, которые считал молодёжными, побрызгался одеколоном, от которого у меня последние годы болела голова. Я знала, что этот одеколон ему подарила Лена на день рождения, «потому что у тебя, Пашка, вкус как у пенсионера».
В шесть ровно позвонили в дверь. Я пошла открывать. На пороге стояла дочь — с чемоданчиком на колёсиках, в пальто, с чуть растрёпанными волосами.
— Мам, — она обняла меня крепко, — что случилось?
Я вдохнула её запах — тот самый, детский, смешанный теперь с легкими дорогими духами. И вдруг впервые за эти дни мне захотелось расплакаться. Но я удержалась.
— Ничего страшного, — ответила я. — Просто пришло время кое‑что расставить по местам.
В коридоре показался муж. Он остановился, увидев дочь с чемоданом.
— О, а это что за сюрприз? — удивился он. — Ты к нам? А я как раз…
— А ты как раз на базу, — мягко закончила за него я. — С Виталькой.
Он чуть заметно нахмурился:
— Ну да. Я же говорил. А ты чего не предупредила, что она приедет?
— Хотела сделать тебе сюрприз, — сказала я. — Мы с дочкой подумали, что хорошо бы на выходных заняться… старой мебелью.
Дочь бросила на меня быстрый взгляд — понимающий и в то же время растерянный. Она всё ещё не знала, к чему я веду. Он тоже не знал.
— Ладно, девчонки, — отмахнулся он, — вы тут занимайтесь, чем хотите. Я вечером уеду, в воскресенье буду.
— В воскресенье твои вещи уже будут в другом месте, — спокойно произнесла я.
Он замер, будто не сразу понял смысл сказанного.
— Чего? — переспросил. — Какие вещи, в каком месте?
Дочь резко повернулась ко мне:
Я почувствовала, как в груди кольнуло. Это был момент, от которого уже не было дороги назад.
— Паша, — впервые за много лет я назвала его по имени так, как называла когда‑то в молодости, — нам надо поговорить. До того, как ты уедешь.
— Ты опять со своими… — начал он раздраженно, но я подняла руку.
Он на миг опешил. Наверное, впервые за долгое время я не выглядела в его глазах привычной, подстраивающейся женой.
— Сядь, — сказала я, указывая на кухню. — И ты, — повернулась к дочери, — останься, пожалуйста. Это всё вас тоже касается.
Он что‑то пробормотал вроде «ну давайте уже быстрее, у меня время», но всё‑таки прошёл на кухню и сел. Я села напротив. Дочь — между нами, чуть в стороне.
В кухне стояла та самая тишина, с которой всё началось ночью. Теперь она была другой — напряжённой, ожидающей.
— Ты знаешь, — начала я, глядя ему прямо в глаза, — что я иногда просыпаюсь ночью.
— В эту ночь, — продолжила я, не обращая внимания на его реплику, — я проснулась в три часа. И услышала, как ты разговариваешь на кухне. По телефону.
Его лицо чуть изменилось. Мимолётная тень пролегла по лбу. Но он быстро взял себя в руки.
— И что? Я часто ночью в туалет хожу. У меня давление…
— В ту ночь ты разговаривал с Леной, — перебила я мягко, но твёрдо. — Вы обсуждали меня. Мою наивность. Мой слух. И ваш с ней уикенд.
Дочь резко вдохнула. Он молчал. Лицо его побледнело, а взгляд забегал.
— Мам, — тихо сказала дочь, — ты уверена?..
— Я дословно помню, что вы говорили, — продолжила я. — Как она смеялась над тем, что у меня «слух, как у кошки», как ты говорил, что я «сплю, как подбитый слон», как вы обсуждали, как будешь врать мне про рыбалку…
Я говорила ровно, без надрыва, без слёз. Просто перечисляла факты, как пункты в счёте.
— Да ты что, подслушивала? Нормально вообще?
