«Отработанный материал». Эти два слова прожгли дыру в моей душе. Я вспомнила, как отказывала себе в хорошей косметике. Как носила одно пальто пять лет. Как сама красила волосы дешевой краской, чтобы сэкономить пару тысяч. Я превратилась в тетку, чтобы он мог оставаться джентльменом.
— Убирайся, — прошептала я.
— Что? — он опешил. Видимо, думал, что я начну хватать его за ноги.
— Убирайся! Вон! — я вскочила. Ярость, горячая, ослепляющая, затопила меня с головой. — Собирай свои шмотки и вали к своей Лене! Чтобы духу твоего здесь не было через час!
Игорь попятился. Он никогда не видел меня такой. Удобная тень вдруг обрела плоть и зубы.
— Я… я заберу вещи, — пробормотал он и поспешно ретировался в спальню.
Я слышала, как он швыряет одежду в чемодан. Как гремит ящиками. Я стояла посреди гостиной и слушала, как рушится моя жизнь. Тридцать лет. Трое детей — двое нерожденных, одна дочь. Тысячи ужинов. Миллионы выглаженных рубах. Все это сейчас запихивалось в чемодан и уезжало к двадцатипятилетней Лене.
Через сорок минут он вышел. С двумя чемоданами и сумкой.
— Ключи от дачи я потом заберу, — бросил он, не глядя на меня. — И насчет развода… я подам сам. Тебе придет уведомление.
— Катись к черту, — сказала я.
Дверь хлопнула. Я осталась одна. В квартире пахло борщом и его дорогим парфюмом, который я подарила ему на годовщину.
Я подошла к плите и выключила газ. Потом взяла кастрюлю с идеальным, наваристым борщом, открыла крышку и вылила всё содержимое в унитаз. Красная жижа с кусками мяса и овощей исчезла в сливе. Вместе с ней исчезла моя роль жены.
В ту ночь я не спала. Я сидела на кухне, пила валерьянку и гладила кошку Мусю, которая, чувствуя беду, не отходила от меня ни на шаг. Я позвонила дочери только утром.
— Мам? Ты чего так рано? — сонный голос Кати.
— Папа ушел. Насовсем. К молодой.
Пауза на том конце провода была долгой.
— Вот же козел старый, — наконец выдала дочь. — Мам, ты как? Хочешь, я приеду?
— Не надо, Катюш. У тебя ребенок. Я справлюсь.
— Мам, только не вздумай себя винить. Слышишь? Это у него маразм, а не ты плохая.
Я положила трубку и подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрела изможденная женщина с тусклыми волосами, собранными в нелепую гульку, с серым лицом и потухшими глазами. Халат, стоптанные тапки. «Отработанный материал».
Я провела пальцем по морщинам у глаз. Поплывший овал лица. Где та девочка, которая писала стихи и переводила Байрона? Где та смешливая студентка иняза, в которую влюблялись парни потоками? Она умерла. Ее сожрал быт. Ее сожрал Игорь.
Первую неделю я выла. Буквально. Каталась по полу, когда никто не видел. Мир рухнул. Мне пятьдесят. Впереди — только старость, одиночество, болезни и бедность. Кому я нужна?
Подруги приходили, цокали языками, пили чай. «Ничего, Верка, перебесится и вернется», — говорила Галя. «Все они такие, седина в бороду — бес в ребро», — вторила Люда. Но в их глазах я читала страх. Они боялись, что их мужья поступят так же. И, возможно, злорадство: у идеальной Веры, у которой всегда всё было «как у людей», теперь крах.
Но человек ко всему привыкает. Даже к аду. Через месяц слезы высохли. Осталась только гулкая пустота.
Переломный момент наступил в середине декабря, за две недели до Нового года. Я пошла в торговый центр купить подарок внуку. Бродила между рядами, чувствуя себя призраком среди праздничной суеты. Вокруг смеялись люди, играла музыка «Jingle Bells», пахло корицей. А я чувствовала себя лишней на этом празднике жизни.
И вдруг я увидела их.
Они выходили из бутика молодежной одежды. Игорь и… Она. Лена оказалась именно такой, какой я ее представляла, только хуже. Яркая, крикливая, вульгарная. Короткая юбка, ботфорты, губы, накачанные до состояния пельменей. Она что-то щебетала, вися у него на локте.
А Игорь… Боже мой. Он был одет в узкие джинсы, которые нелепо обтягивали его располневшую фигуру, и в какую-то невообразимую куртку с нашивками. Он пытался молодиться, втягивал живот, закрасил седину в неестественно черный цвет, отчего стал похож на старого ворона.
Он нес кучу брендовых пакетов, заглядывая ей в глаза с выражением преданного спаниеля. Я спряталась за манекен. Смотрела, как эта девица капризно надула губы, и он тут же, суетливо, начал что-то ей объяснять, видимо, оправдываться.
Я увидела его со стороны. Не своего мужа, великого и ужасного хозяина дома. А жалкого, стареющего мужчину, который пытается купить иллюзию молодости.
И в этот момент жалость к себе, которая душила меня месяц, испарилась. Ее место заняла холодная, яростная, кристально чистая злость.
— Ах ты, старый дурак, — прошептала я. — Отработанный материал, говоришь? Ну, мы еще посмотрим, кто тут материал.
Злость — это топливо. Самое мощное топливо в мире. Если бы можно было заправлять машины женской обидой, мы бы уже колонизировали Марс.
Я вернулась домой и первым делом выгребла все его оставшиеся вещи. Старые удочки с балкона, коробки с журналами, инструменты. Все полетело на помойку. Квартира стала пустой, но дышать стало легче.
На следующее утро я разбила копилку. Ту самую, «на черный день», где лежали деньги с продажи бабушкиного кольца и мои накопления с подработок.
— Черный день настал, — сказала я Мусе. — И я собираюсь раскрасить его в другие цвета.
