Тридцать лет брака похожи на длинный, бесконечный коридор, оклеенный старыми, привычными обоями. Ты знаешь каждую трещину, каждое пятнышко, каждый скрип половицы под ногами. Я знала Игоря лучше, чем он сам себя знал. Я знала, что по вторникам у него непременно случается изжога, если в котлетах чуть больше лука, чем положено по ГОСТу, который я вывела опытным путем еще в девяностых. Я знала, что по пятницам он превращается в ценителя старого кино, и к этому моменту на журнальном столике должен стоять пузатый бокал с коньяком и нарезанный тонкими, почти прозрачными ломтиками лимон.
Я не была просто женой. Я была фундаментом, несущими стенами, крышей и даже системой вентиляции его комфорта. Я была удобной. Настолько удобной, что со временем стала незаметной, как вешалка в прихожей. Ею пользуются каждый день, но никто не скажет ей «спасибо» и уж тем более не станет восхищаться ее изгибами.
Тот ноябрьский вечер начинался как сотни, тысячи других вечеров до него. За окном хлестал промозглый дождь со снегом, типичная питерская хмарь, от которой ноют суставы и хочется завернуться в плед. Но мне было не до пледа. На плите булькал борщ — именно такой, как он любит, густой, рубиново-красный, с мозговой косточкой. Я стояла у гладильной доски, доглаживая его любимую голубую рубашку на завтра. Пар от утюга смешивался с запахом лаврового листа, создавая атмосферу того самого «домашнего очага», который я хранила как весталка.
Когда хлопнула входная дверь, я привычно, на автомате, крикнула:
— Игорек, руки мой, ужин на столе! Полотенце свежее я повесила!
Обычно в ответ раздавалось ворчание о пробках, о дураке-начальнике или о погоде. Но сегодня дом встретил меня тишиной. Тяжелой, ватной тишиной, которая давила на уши. Игорь не пошел в ванную. Он не включил телевизор. Он прошел в комнату прямо в уличных ботинках, оставляя на паркете грязные мокрые следы. Это было неслыханным нарушением правил, святотатством в моем храме чистоты.
Я выключила утюг, чувствуя, как холодок, мерзкий и липкий, пробежал по позвоночнику. Не потому что я боялась его физически, нет. Игорь никогда не поднимал на меня руку. Но интуиция жены с тридцатилетним стажем завыла сиреной воздушной тревоги. Что-то случилось. Что-то непоправимое.
— Нам надо поговорить, Вера, — сказал он.
Голос звучал чужим. Сдавленным, сиплым, будто он долго репетировал эти слова перед зеркалом и сорвал связки. Я вошла в гостиную. Игорь стоял посреди комнаты, не снимая пальто, руки в карманах, плечи напряжены. Он смотрел куда-то в угол, на фикус, который я поливала каждое воскресенье.
— О чем? — я аккуратно, стараясь унять дрожь в руках, повесила рубашку на спинку стула. — Что-то с машиной? Или на работе проблемы?
Он наконец посмотрел на меня. И в этом взгляде я увидела смесь страха, вины и… торжества. Злого, мальчишеского торжества.
— Я ухожу, — выдохнул он. — Насовсем.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые, как кирпич, упавший в праздничный торт. Я смотрела на него и пыталась понять смысл сказанного. Мозг отказывался обрабатывать информацию.
— Куда? — глупо спросила я, чувствуя, как пересыхает во рту. — В командировку?
— К женщине, Вера. Я ухожу к женщине.
Я медленно опустилась на диван. Ноги вдруг стали ватными и перестали держать. В голове билась только одна неуместная, идиотская мысль: «Борщ перекипит. Мясо станет жестким».
— К кому? — голос был тихим, чужим.
— Ее зовут Лена. Ты ее не знаешь. Ей двадцать пять.
Двадцать пять. Цифра ударила по вискам. Нашей дочери Кате, которая живет в Питере и сама недавно родила, двадцать семь. Лена младше нашей дочери.
— Игорь, ты шутишь? — я попыталась улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — У тебя кризис среднего возраста? Ты решил поиграть в молодого жеребца? Двадцать пять… О чем ты с ней говорить будешь? О Тик-Токе?
Его лицо исказилось злобой. Он не ожидал насмешки. Он ждал слез, истерики, мольбы.
— Замолчи! — рявкнул он. — Не смей ее трогать. Лена — она другая. Она живая! А ты… посмотри на себя, Вера. Во что ты превратилась?
— Во что? — тихо спросила я.
— В тень. В функцию. Ты скучная, Вера. Предсказуемая, как программа телепередач. С тобой я чувствую себя стариком. А с ней… с ней я летаю. Я мужчина, мне пятьдесят два, я еще ого-го! А ты тянешь меня вниз, в болото, в старость. Дача, рассада, твои вечные акции в «Пятерочке», экономия на всем… Я задыхаюсь!
— Я экономила, чтобы мы выплатили ипотеку за твою квартиру, которую ты сдаешь, — напомнила я. — Я экономила, чтобы купить тебе ту самую машину. Я не поехала в санаторий, когда спину прихватило, чтобы мы сделали ремонт в твоем кабинете!
— Вот именно! — он начал ходить по комнате, размахивая руками. — Ты вечная жертва! Вечная страдалица! Это невыносимо. Ты как старый диван: удобный, пружины не торчат, но смотреть на него тошно. Хочется выкинуть и купить новый, яркий, современный.
Я сидела, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. Каждое его слово было как удар хлыста. Он бил по самому больному. По моей заботе. По моей преданности. По моей жизни, которую я положила к его ногам.
— Значит, я старый диван? — переспросила я.
— Ты — отработанный материал, Вера, — бросил он, глядя мне прямо в глаза. — Твое время ушло. Женщина после пятидесяти — это уже всё, финиш. А я хочу жить. Я хочу страсти, эмоций! Лена дает мне это. Она смотрит на меня как на бога. А ты смотришь как на… как на собственность.
