— Знаете, я ведь почему к вам зашел… У вас пахло вкусно. Пирогами, — признался он неожиданно, шмыгнув носом. — Я по лестнице шел, а дверь открыта, и оттуда запах… ванили, сдобы. Думал, может, угостите. Жрать охота было капец, дома шаром покати, тетка все пропила.
Слеза скатилась по моему виску, щекоча кожу. Я сегодня и правда пекла булочки с корицей. По старой памяти. Думала, вдруг Лена придет. Или просто хотела создать уют в пустом доме. Но никто не пришел. Кроме него.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Врачи — уставшая женщина и молодой фельдшер — заполнили маленькую кухню, загремели чемоданами, аппаратурой. Пашка не уходил. Он вжался в угол, прижавшись спиной к холодильнику, и следил за каждым движением медиков, как цепной пес.
— Кто вызвал? Внук? — спросила врач, набирая лекарство в шприц.
— Сосед я, — буркнул Пашка, натягивая капюшон.
— Молодец, парень. Вовремя успел. «Терапевтическое окно» еще не закрылось. Еще бы полчаса — и все, обширное кровоизлияние, овощем бы осталась. А так есть шанс выкарабкаться. Помоги донести до машины, носилки узкие, лифта грузового нет.
Пашка, худой и жилистый, вцепился в ручки носилок с такой силой, что костяшки побелели. Он тащил меня по лестнице с третьего этажа вместе с водителем, пыхтел, спотыкался, но не жаловался.
Когда меня грузили в машину с мигалками, он стоял у открытых дверей, ежась от пронизывающего ветра в одной футболке — куртка-то так и уехала со мной, врачи накрыли мне ею ноги поверх одеяла.
— Баб Тонь, я дверь вашу захлопнул! Ключи у меня! — крикнул он, перекрикивая сирену. — Я цветы полью! Вы только возвращайтесь!
В больнице я провела долгие три недели. Первые дни были как в тумане. Капельницы, уколы, бесконечный белый потолок с трещиной, похожей на паука. Речь возвращалась медленно, непослушный язык заплетался. Левая рука оживала мучительно, через покалывание и боль.
Со мной в палате лежала Валентина Петровна — полная, разговорчивая женщина. К ней каждый день приходили: то сын с невесткой, то внуки, то подруги. Ей несли бульоны, котлеты, фрукты. У её тумбочки всегда была жизнь.
А у моей — тишина. Телефон лежал черный и молчаливый. Врачи сказали, что позвонили дочери по контакту «Доченька» в моем телефоне. Им ответили: «Мы сейчас за границей, в командировке, приехать не можем, делайте все что нужно по полису». Ложь. Я знала, что они в городе.
На третий день, когда мне разрешили садиться, в палату заглянула медсестра.
— Антонина Петровна, к вам тут посетитель. Внук, говорит. Пускать? У него сменки нет, бахилы только.
Сердце екнуло так сильно, что монитор запищал. Димочка? Сбежал от родителей?
Дверь открылась, и вошел Пашка. В той самой футболке, поверх нее какая-то чужая великоватая олимпийка. В руках полиэтиленовый пакет.
— Здрасьте, — он переминался с ноги на ногу у порога. — Я тут это… апельсинов принес. Четыре штуки. Больше денег не хватило. И куртку забрать, если можно. Холодно же.
— Паша… — проговорила я. Голос был еще слабым, чуть растянутым, как старая пленка. — Проходи. Садись.
Он сел на краешек стула, опасливо косясь на капельницу.
— Как вы? Нормально? Живая?
— Жива, — я улыбнулась кривой улыбкой. — Спасибо тебе. Ты мне жизнь спас.
— Да ладно, — он покраснел, став пунцовым, даже уши загорелись. — Че там. Я просто мимо шел. Запах булок, помните?
Мы проговорили полчаса. Оказалось, он устроился грузчиком на овощной рынок после школы, таскает ящики с мандаринами. Платят копейки, зато фрукты иногда дают порченные, можно обрезать и есть. Тетка пьет. Отец где-то на северах, алименты не платит.
— А дочь твоя… ваша… звонила? — спросил он осторожно, разглядывая свои грязные ногти.
Я покачала головой и отвернулась к стене. Стыд жег меня изнутри. Стыд перед этим чужим мальчишкой за свою «благополучную» семью.
— Ясно, — процедил Пашка, и в его голосе прозвучала взрослая, жесткая злость. — Вот су… сущности. Ну, ничего. Я к вам буду ходить. Можно?
— Нужно, Паша. Нужно.
Он приходил через день. Приносил то дешевый кефир, то булочку из школьной столовой («Я сытый, это вам»). Рассказывал школьные байки, жаловался на математичку. Я узнала, что он прекрасно рисует, но скрывает это, потому что пацаны засмеют. Что мечтает стать автомехаником, чтобы копаться в моторах.
Я ждала его визитов, как праздника. Этот чужой ребенок стал мне ближе, чем родная кровь.
На десятый день, когда я уже могла самостоятельно дойти до туалета, в палате появилась Лена.
Она ворвалась вихрем, как королева драмы. В новой шубе, пахнущая дорогими резкими духами, с огромным, безвкусным букетом лилий, от которых у меня сразу запершило в горле. За ней семенил Сергей с виноватым лицом.
— Мамочка! Господи! Нам соседка только вчера сказала, что тебя увезли! — запричитала она с порога, бросаясь к моей кровати. Валентина Петровна на соседней койке перестала жевать яблоко и с интересом уставилась на спектакль. — Почему ты не позвонила?! Мы с ума сходили! Мы думали, ты на дачу уехала или обиделась и трубку не берешь!
Она попыталась меня обнять, но я сидела неподвижно, как каменное изваяние. Её объятия были холодными.
— Телефон разрядился в тот день, когда меня увезли, — медленно, чеканя каждое слово, проговорила я. — А до этого он работал. Три недели, Лена. Три недели тишины. Врачи вам звонили в первый же час. Им сказали, что вы за границей.
Лена отстранилась, вытирая несуществующую слезу. Глаза её бегали.
— Это ошибка! Какая заграница? Мы тут! Наверное, номером ошиблись! Мам, ну мы же поссорились. Это семейное, с кем не бывает. Но мы же любим тебя! Сережа уже ищет тебе сиделку, самую лучшую. Мы все решили. Тебе нельзя одной в той квартире. Это опасно! Мы нашли чудесный частный пансионат за городом. Там сосны, воздух, врачи круглосуточно…
— В пансионат? — переспросила я. — В дом престарелых? Чтобы квартиру освободить?
— Опять ты за свое! — голос Лены сорвался на визг. Маска заботливой дочери треснула. — Тебе нужен уход! Ты чуть не сдохла там одна! Это доказательство того, что ты не можешь жить одна! Мы продадим квартиру, оплатим лечение, пансионат — это очень дорого, между прочим! А остаток вложим в дом. Там у тебя будет комната… потом. Когда поправишься.
