Он меня раздражал. Невоспитанный, грубый, никому не нужный волчонок. Я невольно сравнивала его со своим Димочкой — умницей, отличником, который ходит на шахматы и английский. Которого мне теперь не давали видеть. И от этого сравнения злость на Пашку только росла. Он казался мне живым укором: вот этот хулиган тут, рядом, а мои родные — далеко.
Прошел месяц. Одиночество начало давить физически, как бетонная плита. Я стала разговаривать с телевизором, с цветами. Лена так и не звонила.
В тот ноябрьский вечер я чувствовала себя особенно плохо. За окном выл ветер, срывая последние листья. Голова кружилась с самого утра, перед глазами плавали черные мушки, а в ушах стоял тонкий, неприятный звон. Я решила проветрить квартиру, надеясь, что свежий воздух поможет. Открыла форточку на кухне, а потом входную дверь в подъезд, чтобы создать сквозняк. Замок я закрывать не стала — сил не было возиться с ключом, просто прихлопнула дверь.
Я пошла на кухню за водой. Таблетница была пуста, нужно было найти новую пачку лекарств. Руки не слушались. Стакан выскользнул из влажных пальцев и разбился с громким, резким звоном. Я опустилась на колени, чтобы собрать осколки, и в этот момент мир перевернулся.
Острая, кинжальная боль пронзила грудь, дыхание перехватило, словно кто-то перекрыл кран с кислородом. Я попыталась вдохнуть, но легкие не раскрывались. В голове будто взорвалась петарда. Ноги подкосились окончательно, и я рухнула на пол, прямо рядом с осколками, больно ударившись плечом и щекой о холодный кафель.
«Телефон…» — мелькнула паническая мысль. Но телефон остался в гостиной на журнальном столике. Я попыталась ползти, но тело не слушалось. Левая половина стала чужой, тяжелой, как мешок с песком. Рука плетью лежала на полу, язык стал ватным и не помещался во рту.
«Вот и все, — с ужасом, от которого волосы зашевелились на затылке, подумала я. — Так и найдут меня. Через неделю. Когда запах пойдет. В моих любимых шестидесяти метрах. И Лена скажет: «Ну я же говорила»».
Я хрипло застонала, пытаясь позвать на помощь, но из горла вырывалось лишь жалкое мычание. Темнота начала сгущаться по углам кухни, подступая все ближе, сужая поле зрения до маленькой точки. Страх смерти оказался холодным и липким. Я закрыла глаза, мысленно прощаясь с Леной, которая так и не позвонила, с Димочкой, которого я больше не обниму.
Вдруг сквозь нарастающий шум в ушах я услышала скрип входной двери. Кто-то вошел.
Шаги были тихими, крадущимися, но уверенными. В затуманенном сознании мелькнула безумная надежда: «Леночка? Неужели сердце подсказало? Почувствовала беду? Пришла мириться?» Я попыталась приподнять голову, но шея не держала.
Шаги были тяжелее, чем у дочери. И шаркающие. Неужели воры? Забыла закрыть дверь, и вот расплата. Сейчас увидят беспомощную старуху, перешагнут и пойдут искать деньги.
— Эй, баб Тонь! — голос был грубый, подростковый, испуганный. — Вы че, дверь нараспашку бросили? Сквозняк же на весь подъезд, у меня аж дверь хлопает!
Пашка. Это был тот самый хулиган Пашка.
Я попыталась издать звук, чтобы он не ушел, чтобы не подумал, что меня нет дома. Получилось что-то вроде сдавленного хрипа, похожего на стон раненого зверя.
— Баб Тонь? Вы где? — в голосе прорезалась тревога. Шаги ускорились. Он заглянул в комнату, потом метнулся на кухню.
Он замер в дверном проеме. Я видела его кроссовки — грязные, стоптанные, с развязанными шнурками. Потом он упал на колени рядом со мной, не обращая внимания на осколки стекла. От него пахло дешевым табаком, уличной сыростью и какой-то сладкой жвачкой.
— Ох, е-мое… — выдохнул он, и в этом мате не было злости, только чистый испуг. — Баб Тонь, вы че? Вам плохо?
Я смотрела на него умоляюще. Левый глаз почти не открывался, веко опустилось, но правым я видела панику на его веснушчатом лице. Он, обычно такой наглый, колючий, смотрящий волчонком, сейчас выглядел растерянным ребенком.
— С-с-скорую… — прошипела я с невероятным усилием, проталкивая звуки сквозь онемевшие губы.
— Сейчас, сейчас! — он суетливо захлопал себя по карманам, достал разбитый смартфон с трещиной через весь экран. Пальцы у него дрожали не меньше моего. — Алло! Скорая? Тут соседке плохо! Адрес… Ленина 45, квартира 12… Да я не знаю, что с ней! Упала, мычит, лицо перекосило… Инсульт? Откуда я знаю?! Наверное! Быстрее едьте, она старая!
Он бросил телефон на пол и снова наклонился ко мне. В глазах стояли слезы.
— Так, диспетчер сказала, не трогать вас, только голову приподнять. Сейчас…
Пашка стащил с себя куртку — довольно легкую для ноября болоньевую ветровку, свернул её в ком и осторожно, поддерживая мой затылок ледяной ладонью, подложил под голову.
— Вы держитесь, баб Тонь, слышите? Не закрывайте глаза! — он говорил быстро, сбивчиво, глотая окончания слов. Словно боялся, что если замолчит, я умру. — Врач сказал, с вами говорить надо. Вы только не умирайте, ладно? А то кто меня гонять будет за музыку? Я ж громкость убавлю, честно.
Я попыталась улыбнуться, но вышла, наверное, страшная гримаса, потому что Пашка побледнел еще сильнее. Он сел рядом на холодный кафель, скрестив ноги, взял мою здоровую правую руку в свои шершавые ладони и начал растирать.
— У меня мать так же… в прошлом году, — вдруг тихо сказал он, глядя куда-то в сторону, мимо меня. — Только она пьяная была, я думал, спит. Храпела странно. Я ушел гулять. А она не проснулась. Утром уже холодная была. Сердце остановилось. Я не хочу больше… не хочу больше жмуриков видеть. Страшно это.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот наглец? Передо мной сидел одинокий, глубоко травмированный мальчишка, который видел в жизни дерьма больше, чем многие взрослые за всю жизнь. И сейчас он держал меня за руку, как за спасательный круг, боясь утонуть в своих воспоминаниях.
