— Мама, ну ты сама подумай! Включи логику, а не эмоции! Тебе одной шестьдесят квадратных метров зачем? В футбол играть? — голос Леночки звенел на высоких, истеричных нотах.
Она нервно ходила по моей гостиной, цокая каблуками по паркету, который мы с моим покойным мужем, Витей, укладывали тридцать лет назад. Каждый шаг дочери отзывался во мне глухой болью, словно она топтала не дерево, а мою память.
— А мы вчетвером в «двушке» толкаемся, как сельди в бочке! — продолжала она, всплескивая руками. — Димка уроки на кухне делает, под шум вытяжки. Катюша вообще спит с нами в одной комнате, а девочке уже семь лет! Это ненормально, мама! Это антисанитария и отсутствие личного пространства!
Я сидела в своем старом велюровом кресле, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Пальцы предательски дрожали, и я изо всех сил старалась не звенеть фарфором о блюдце. Рядом, в дверном проеме, подперев плечом косяк, стоял мой зять Сергей. Он молчал, но его тяжелый, оценивающий взгляд блуждал по потолку, стенам и окнам. Я видела, как он мысленно уже сносит перегородки, меняет мои любимые дубовые двери на модный пластик и выбрасывает на помойку книжные шкафы.
— Леночка, но это мой дом, — тихо, стараясь сохранять достоинство, сказала я. — Я здесь прожила всю жизнь. Здесь каждый уголок помнит твоего отца. Здесь ты выросла…
— Ой, мама, перестань! — перебила она с гримасой раздражения. — Опять ты за свою сентиментальность. «Память», «стены»… Папы нет уже пять лет. Память — она в голове, а не в старом скрипучем паркете и пыльных шторах! Мы же тебе предлагаем отличный, цивилизованный вариант.
Сергей наконец отлип от косяка и вступил в разговор. Голос у него был густой, обволакивающий, как патока, но глаза оставались холодными.
— Антонина Петровна, вы поймите, мы же о вас заботимся. Схема простая: продаем эту трешку, продаем нашу двушку. Берем небольшую ипотеку и покупаем большой таунхаус за городом для нас. А вам берем чудесную студию в новостройке. Прямо рядом с нами, но отдельно.
— Студию? — переспросила я, чувствуя, как внутри все холодеет. — Это такие клетушки, где кухня вместе с кроватью? Сергей, мне шестьдесят восемь лет. Мне нужно пространство, мои книги, мой швейный стол, мои цветы… Куда я дену фикусы?
— Фикусы можно в подъезд выставить, — отмахнулась Лена. — Мама! Тебе одной много места, пойми ты наконец! А нам жить надо сейчас! Сейчас, пока дети маленькие, пока мы молодые! Ты эгоистка, мама. Самая настоящая махровая эгоистка. Сидишь тут, как собака на сене, в трех комнатах, пока родные внуки друг у друга на головах сидят!
Эти слова ударили больнее пощечины. Эгоистка. Я? Я, которая продала дачу, чтобы оплатить Лене учебу в институте? Я, которая отдала все «гробовые» накопления на их пышную свадьбу, потому что Леночка хотела «как у принцессы»? Я, которая сидела с внуками каждые выходные и все лето, пока они строили карьеру или грелись на пляжах Турции?
— Я не отдам квартиру, — твердо сказала я, поднимая на нее глаза. — Это мое единственное жилье, моя крепость. Я не хочу на старости лет оказаться в бетонной коробке на окраине города, среди ремонтов и чужих людей.
Повисла звенящая, тяжелая тишина. Лена замерла, её лицо пошло красными пятнами гнева. Она не ожидала отказа. Она привыкла, что мама всегда уступает, всегда входит в положение.
— Ну, как знаешь, Антонина Петровна, — процедил Сергей сквозь зубы, и его маска вежливости мгновенно слетела. — Только потом не жалуйтесь, когда стакан воды некому будет подать.
— Пошли, Сережа, — ледяным тоном бросила дочь. Она даже не посмотрела на меня на прощание. — Раз матери метры дороже родной крови, то и говорить не о чем. Собирайся. И детям скажем, что бабушка их больше не любит. Что бабушка выбрала старый диван вместо их счастья.
Они ушли, громко хлопнув дверью так, что в серванте звякнул хрусталь. Звук удара отозвался физической болью в висках. Я осталась одна. В той самой тишине, которую они так ненавидели, а я теперь боялась.
С этого дня начался ад. Сначала я думала, что Лена остынет. Она всегда была вспыльчивой, но отходчивой. Вечером я набрала её номер — длинные гудки. На следующий день — снова гудки, а потом сброс. Через неделю я поняла: это не просто обида, это война. Полномасштабная блокада.
Внуков больше не привозили. Раньше по субботам мой дом наполнялся смехом Димки и капризами маленькой Катюши. Теперь субботы стали невыносимо пустыми. Когда я, не выдержав, позвонила на мобильный десятилетнему Димке, он ответил сдавленным шепотом:
— Бабуль, мама запретила с тобой разговаривать. Она сказала, что ты нас предала. Пока ты не одумаешься, нам нельзя к тебе. Прости… — и отключился.
Я плакала весь вечер, глядя на их фотографии в рамках. Предала? Я?
Дни потянулись серые, липкие и бесконечные, как осенний дождь за окном. Я бродила по своим трем комнатам, и они действительно начали казаться мне огромными и пустыми. Но не потому, что мне было «много места», а потому что из них ушла жизнь. Я перестала готовить — зачем одной суп или пироги? Питалась бутербродами и чаем. Давление скакало, сердце ныло, но жаловаться было некому.
Единственным «живым существом» рядом оставался соседский мальчишка, Пашка, из неблагополучной квартиры снизу. Ему было лет четырнадцать-пятнадцать. Вечно в драных джинсах, в растянутой толстовке с капюшоном, натянутым на самый нос. Он курил на лестничной клетке, сидя на подоконнике, и слушал какой-то ужасный, ритмичный рэп с матом через слово.
Каждый раз, выходя за почтой или в магазин, я натыкалась на него.
— Опять ты тут дымишь, ирод! — ворчала я, размахивая газетой, чтобы разогнать сизый дым. — Весь подъезд провонял! Дышать нечем! Матери твоей скажу, пусть уши надерет!
— Да говорите, баб Тонь, ей фиолетово, — огрызался он, не глядя на меня. Голос у него ломался, то сипел, то срывался на писк. — Она в запое третью неделю. И не орите, давление подскочит, потом скорую опять вызывать будете, спать мешать.
