Марина стояла у окна, глядя, как серые, тяжелые капли осеннего дождя разбиваются о стекло, оставляя на нем грязные подтеки. За окном умирал очередной октябрьский день, и ранние сумерки уже окутывали двор. В доме было обманчиво тихо. Эта тишина была не спокойной, а натянутой, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Единственными звуками были мерное тиканье старых настенных часов в гостиной и приглушенное, назойливое бормотание телевизора из комнаты свекрови. Этот звук — работающий без перерыва телевизор Анны Петровны — стал для Марины таким же привычным и ненавистным фоном жизни, как и постоянные, ядовитые упреки его хозяйки.
Десять лет брака с Игорем пролетели, но счастье, которое она представляла себе в день свадьбы, было постоянно омрачено. Нет, Игорь был хорошим мужем: заботливым, работящим, прекрасным отцом для их троих сыновей — рассудительного десятилетнего Антона, подвижного семилетнего Пашки и маленького, солнечного четырехлетнего Дениски. Проблема жила с ними под одной крышей, в соседней комнате, и носила имя Анна Петровна.
Дверь кухни тихо скрипнула, и на пороге появилась она — сухопарая, поджарая женщина с вечно недовольным выражением лица. Её серые, цепкие глаза тут же обшарили кухню в поисках повода для придирки. Она держала в руках чашку из-под чая, которую с демонстративным стуком поставила в раковину.
— Опять суп пересолила, — бросила она, не глядя на невестку, словно обращалась к стене. — Игорю вредно, у него давление от такой еды может подняться. Хотя, тебе-то что… Твоя задача — детей нарожать, а кто их потом кормить и на ноги ставить будет, это не твоя забота.
Марина медленно, глубоко вздохнула, мысленно считая до десяти. Это был их ежедневный ритуал, маленький спектакль одного актера, который она была вынуждена смотреть.
— Анна Петровна, суп в самый раз. Игорь ел две тарелки и хвалил. И я тоже работаю, если вы забыли. Не на шее у него сижу.
— Работаешь… — фыркнула свекровь, присаживаясь на свой любимый табурет у стола. — Эти твои копейки в библиотеке — это не работа. Это так, для вида. А вот скажи мне, милочка, почему Дениска у нас такой рыжий? Прямо как апельсин. В кого это, интересно? У нас в роду ни у кого такой масти не было. И у тебя волосы русые, и у родителей твоих.
Марина замерла, сжимая в руке мокрую тряпку. Эта пластинка крутилась уже четвертый год, с самого рождения младшего сына. Сначала это были безобидные, как казалось, удивления, потом — намеки, а последние пару лет — прямые обвинения.
— Мой дед по материнской линии был рыжим, Анна Петровна. Я вам уже сто раз говорила. Генетика — сложная и непредсказуемая штука.
— Генетика, — передразнила свекровь с едкой усмешкой. — Удобное слово ты выучила. Нагуляла, поди, пока Игорек мой на вахтах на Севере спину гнул ради вас, а теперь «генетикой» прикрываешься. Да и Пашка на Игоря совсем не похож. У Игоря нос прямой, аристократический, а у этого — картошкой. И глаза не отцовские.
— Прекратите! — Марина резко обернулась, чувствуя, как к горлу подступает горячий, злой ком. — Сколько можно? Вы изводите меня, вы отравляете жизнь собственному сыну своими подозрениями. Я верна Игорю! Как вы не можете этого понять?
— Верна она… — Анна Петровна прищурилась, и её взгляд стал колючим, как еж. — А глаза-то бегают. Знаю я вас, современных. Совести ни грамма. Вот сделала бы тест ДНК, если такая честная, тогда бы и поговорили. А то растит мой сын чужих кукушат, работает на них, а они ему даже не родные.
Вечером, когда Игорь, уставший после смены, вернулся домой, атмосфера в квартире была наэлектризована до предела. Он почувствовал это, едва переступив порог. Жена молча накрывала на стол, двигаясь как автомат и избегая его взгляда. Мать сидела в своем кресле с видом оскорбленной добродетели, демонстративно прикладывая платок к виску.
— Что случилось? — устало спросил Игорь, вешая куртку на крючок. Он уже знал ответ, но надежда, что сегодня пронесло, умирала последней.
— Спроси у своей жены, — простонала Анна Петровна, закатывая глаза. — Я лишь робко высказала материнское беспокойство, а она на меня накричала, до слез довела. У меня сердце заходится… Вот, выпей таблетку, Анна Петровна…
— Мама, опять? — Игорь тяжело опустился на стул. Голос его звучал глухо. — Мы же сто раз говорили на эту тему. Дети мои, точка. Я их люблю, и мне все равно, какого цвета у них волосы.
— Твои, твои… — закивала она, но в её голосе сочился яд. — А ты уверен на все сто? Вот Антон — копия ты в детстве, тут я слова не скажу. А младшие? Соседи уже за спиной шепчутся, Игорь. Говорят, к Маринке твоей, пока ты в очередном рейсе был, захаживал какой-то мужик высокий, рыжий…
— Кто шепчется? Баба Клава из пятой квартиры, которая уже не помнит, как её саму зовут? — вспылил Игорь, но Марина заметила, как тень сомнения на долю секунды промелькнула в его глазах. Мать капала ему на мозг годами, и яд начинал действовать.
— Дыма без огня не бывает, сынок. Я же для тебя стараюсь, — Анна Петровна сменила тактику, перейдя на жалостливый тон. — Я же наследство свое — дачу, долю в этой квартире — на внуков переписать хочу. Но я не могу допустить, чтобы мое, нажитое трудом, досталось чужой крови. Пусть сделает тест. На всех троих. Если чиста — чего ей бояться? Я сама за все заплачу, раз у нее «копейки».
Марина, стоявшая у плиты спиной к ним, резко выключила конфорку. Руки у неё мелко дрожали от ярости и унижения. Она устала оправдываться. Устала ловить на себе оценивающие взгляды. Устала от этой тихой, изматывающей войны.
