Словно Тамара Павловна давно вынесла свой приговор, а сейчас лишь выясняла, насколько быстро Юлия уступит.
— Я с девятнадцати живу отдельно, — сдержанно сказала она. — Работала, откладывала деньги, хотела сама за себя отвечать. Мне было важно ни от кого не зависеть и не подстраиваться под чужие правила.
— Вот это правильно! — чересчур оживлённо отозвалась Тамара Павловна. — Самостоятельная девочка, умница. Не то что некоторые: только и смотрят, как бы кому-нибудь на шею устроиться.
Юлия сразу уловила в этой фразе невысказанное продолжение. Тамара Павловна будто намекала: «Я здесь имею право быть, потому что я мать. А ты всего лишь жена».
Следующие дни растянулись бесконечно. Неделя казалась резиновой: тянешь — а конца всё нет. Каждый вечер Юлия приходила домой после работы и натыкалась на следы заботливого вмешательства. Посуда вроде бы вымыта, но на тарелках мутные разводы. В холодильнике всё переложено по чужой логике, упаковки раскрыты, продукты стоят не там, где обычно. Вещи исчезали со своих мест и находились в самых неожиданных углах.
«Это ненадолго. Ещё чуть-чуть — и всё закончится», — повторяла она про себя, как заклинание. Только с каждым днём эти слова помогали всё меньше.
Однажды вечером, уже лёжа в постели, Юлия повернулась к Дмитрию и негромко спросила:
— Когда твоя мама уезжает?
— Наверное, завтра, — Дмитрий, не поворачивая головы, смотрел в потолок. — Результаты анализов должны быть готовы.
Но на седьмое утро Тамара Павловна за завтраком вдруг сообщила таким тоном, будто речь шла о пустяке:
— Ой, врач ещё несколько обследований назначил. И лечение пройти надо. Потом к узкому специалисту попасть. Так что задержусь, видимо. Недели на две, а может, и больше.
Юлия едва удержала чашку в руках. Горячий кофе плеснул на пальцы, обжёг кожу, но она даже не вздрогнула.
— Тамара Павловна, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — давайте мы снимем вам квартиру. Оплатим полностью. Вам будет спокойнее, и нам тоже удобнее.
Лицо свекрови изменилось мгновенно. Ещё секунду назад приветливое, оно стало обиженным, почти страдальческим.
— Это ещё почему? — протянула она. — Я не собираюсь жить где-то одна. Я к сыну приехала. К вам. А ты, выходит, меня выгоняешь?
— Никто вас не выгоняет, — Юлия медленно вдохнула. — Вы можете приходить, когда захотите. Мы будем помогать. Но жить вместе… Мне тяжело, когда в моей квартире постоянно находится посторонний человек.
— Посторонний? — Тамара Павловна всплеснула руками. — Да как у тебя язык повернулся? Мы же семья!
Дмитрий тут же вмешался, будто только и ждал удобного момента:
— Юль, ну зачем ты так? Это моя мама. Нельзя же с ней, как с чужой.
Юлия подняла на него глаза. Внутри разлился холодный, плотный гнев. Он даже не пытался услышать её. Ему просто хотелось, чтобы конфликт исчез сам собой и всем стало удобно — прежде всего ему.
— Эта квартира моя, — сказала она тихо, но каждое слово прозвучало твёрдо. — Я соглашалась на неделю. Не на месяц. Это разные вещи.
— Какая же ты себялюбивая! — снова театрально всплеснула руками Тамара Павловна. — Сынок, ты хоть понимаешь, на ком женился?
Дмитрий покраснел. Он растерянно переводил взгляд с матери на жену, не решаясь выбрать сторону.
— Юля, ну пожалуйста… — начал он.
— Нет, — резко оборвала она. — Я больше не намерена это обсуждать. Если тебя что-то не устраивает, ты знаешь, где дверь.
После этого все разошлись по комнатам. Больше никто не произнёс ни слова. Тишина в квартире стала тяжёлой, вязкой, будто сырой бетон.
На следующий день Юлия вернулась с работы раньше обычного. В прихожей она сняла туфли, повесила куртку — и вдруг замерла. В воздухе стоял густой сладковатый аромат, слишком узнаваемый, чтобы ошибиться. «Шанель». Её «Шанель», купленная самой себе на день рождения. Запечатанный флакон стоял в ванной на полке, и Юлия точно знала: она его ещё ни разу не открывала.
Она прошла по коридору почти бесшумно. Дверь в ванную была распахнута. На раковине лежала её косметичка — расстёгнутая, вывернутая, с вынутыми кистями. Рядом валялась тушь, открытая палетка теней, а на самом краю — французская помада любимого оттенка, которую в их городе невозможно было купить. Колпачок откручен, на срезе заметны свежие следы чужого использования.
Перед зеркалом сидела Тамара Павловна и старательно рисовала стрелки. Не своим карандашом — Юлиным. Линия на веке получилась кривой и размазанной.