— Освободить место тем, кто моложе, а вам выбрать что-нибудь спокойнее? Я ведь не враг вам, Марина Сергеевна. Наоборот, думаю о вас.
Вот и прозвучало главное. Не обвинение в некомпетентности — к такому у него не было ни одного факта. Не претензия к цифрам — там всё было выверено. А эта липкая, унизительная «забота»: вы устали, вам тяжело, вам пора отойти в сторону. Забота, затянутая на шее петлёй.
— Я не устала, — ответила я ровно. — Я требую вернуть проекту людей и финансирование, которые вы у него забрали.
— Финансирования нет, — мгновенно отрезал он, и вся мягкость исчезла из голоса. — Работайте с тем, что осталось. Не справитесь — значит, не выдержали нагрузку. В таком случае, к сожалению, придётся вынести на совет вопрос о вашей профессиональной эффективности. Хотя есть и другой вариант. — Он чуть развёл руками. — Вы можете подать заявление сами. Спокойно, достойно, без лишнего шума. На вашем месте я бы серьёзно об этом подумал.
То есть он прямо предложил мне уйти добровольно. Освободить кабинет самой, пока меня не вывели из него публично и показательно.
Я сделала всё, что ещё можно было сделать. Работала за троих, собой закрывала провалы, латала каждую дыру, которую он оставлял после очередного «управленческого решения». Параллельно я вела предельно точный учёт: каждую гривну, каждый день, каждое распоряжение. Когда урезали бюджет. Куда перенаправили деньги. Кого сняли с проекта. Каким числом это было оформлено. Я записывала не из желания отомстить. Просто во мне срабатывала старая привычка финансиста: цифры обязаны сходиться, а источник недостачи должен быть обозначен.
Разумеется, проект просел. С половиной бюджета и без ключевой команды он и не мог удержаться на прежнем уровне. И тогда Алексей Павлович сделал именно то, ради чего всё, собственно, и затевалось. На очередной оперативке он с сожалением развёл руками и произнёс:
— Ну что ж, коллеги, приходится признать: проект года фактически сорван. Возможности у Марины Сергеевны были, ресурсы предоставлялись.
Те самые ресурсы, которые он сам же забрал.
Моё честное сопротивление повернули против меня. Ещё недавно я была финансовым директором, к которому невозможно подкопаться. А теперь меня представляли человеком, провалившим главный проект года. Алексей Павлович всё просчитал заранее.
Заседание совета назначили на семнадцатое сентября. В повестке отдельным пунктом стоял вопрос о моём соответствии занимаемой должности. И никто не питал иллюзий относительно того, чем это закончится.
Только Алексей Павлович тогда ещё не понимал одного: кресло, в котором он так уверенно расположился, на самом деле принадлежало вовсе не ему.
За день до заседания я поехала к отцу.
Неделей раньше мы виделись на крестинах его правнука. Маленького Егора в субботу несли к купели, собралась вся семья, и отец, держа малыша на руках, выглядел по-настоящему счастливым. Тогда я не сказала ему о работе ни слова. Не захотела омрачать этот день. А теперь сидела в его кабинете, в доме, где прошло моё детство, и не могла сразу начать разговор.
— Говори, — сказал отец. — Я же вижу, что случилось.
И я рассказала. Не только про последние месяцы — про все семь лет. Про бесконечное «вам не хватает жёсткости». Про мужчину, которого я когда-то учила читать баланс, а он потом учил меня руководить. Про Алексея Павловича. Про срезанный бюджет. Про людей, которых вывели из проекта. Про совет, назначенный на послезавтра.
Отец слушал молча и ни разу меня не перебил. Ему было семьдесят три. Эту компанию он создал в девяносто восьмом, поднял буквально с нуля, а десять лет назад передал операционное управление приглашённым менеджерам и отошёл от дел. Контрольный пакет — шестьдесят один процент — всё это время оставался у него. Одного его звонка хватило бы, чтобы остановить происходящее в любой момент из этих семи лет.
— Ты сама просила меня не вмешиваться, — наконец сказал он. — Я и не вмешивался. Так долго, как только мог. Ты хоть понимаешь, чего мне это стоило?
— Понимаю, папа.
— И что теперь? Снова будешь справляться одна?
Я думала об этом всю дорогу к нему. Шестнадцать лет я строила карьеру так, будто его фамилии за моей спиной не существовало. Боялась услышать: всё досталось ей от отца, сама ничего не добилась. И вот теперь меня всё равно собирались выбросить за дверь. Не за плохую работу. Не за ошибки. А просто потому, что я женщина сорока девяти лет, которую удобно отодвинуть. Мой принцип, как оказалось, защищал не меня. Он защищал тех, кому я мешала.
— Нет, — сказала я. — Теперь не одна. Дай мне доверенность. На этот совет я приду как акционер.
Отец долго смотрел на меня — почти так же, как шестнадцать лет назад. Но в этот раз спорить не стал.
— Давно надо было, — произнёс он.
Утром семнадцатого сентября я положила в сумку сложенный пополам лист. Нотариальная доверенность была оформлена накануне вечером. Не папка с отчётами. Не оправдательная записка. Один-единственный лист, от которого я бежала шестнадцать лет.
Я защёлкнула замок сумки и вдруг поняла: страха нет. Впервые за семь лет.
Совет собрался в большой переговорной на двенадцатом этаже. За длинным столом сидели одиннадцать человек: члены совета, Алексей Павлович во главе, Ирина сбоку с ноутбуком и протоколом. Виктор Николаевич, самый старший из присутствующих, коротко кивнул мне. Он единственный из них помнил компанию ещё при отце.
Алексей Павлович открыл заседание уверенно и неторопливо. Формальные вопросы прошли быстро. Потом дошли до пункта, где значилась моя фамилия.
— Коллеги, — начал он, удобно откинувшись в кресле, — ситуация, на мой взгляд, предельно ясная. Проект года провален. Финансовый блок с задачей не справился. Марине Сергеевне предоставлялись возможности, я давал ей шанс за шансом, но итог мы все видим. Считаю, совет должен принять кадровое решение.
Он медленно обвёл взглядом сидящих за столом.