Наверное, её просто раздавила мысль о том, что родной отец — какой бы он ни был — где-то медленно умирает один, в беспомощности и грязи.
— Я тогда нашла его почти случайно, мам, — говорила Ирина, захлёбываясь слезами. — Через каких-то старых знакомых, это было лет двадцать назад. Мне сказали: отец твой совсем плох, лежит парализованный, один, за ним некому смотреть, пропадает человек. Я поехала не помогать, честно. Просто увидеть. Думала: посмотрю издалека — и уйду. Я ведь ему ничего не должна. Но когда вошла…
Она закрыла лицо руками.
— Мам, там был уже не тот красивый папа с единственной фотографии, которая у меня осталась. Не тот мужчина, которого я в детстве представляла. На кровати лежал старик, беспомощный, как грудной ребёнок. Худой, голодный, весь в пролежнях. Он меня узнал и заплакал. Просто заплакал, когда увидел. И я не смогла выйти. Не смогла захлопнуть за собой дверь и оставить его там. Я же всё детство ждала его у окна, помнишь? Вот, выходит, дождалась… дошла до того самого окна, только уже с другой стороны — до его порога.
С того дня она начала ему помогать. Втайне от всех. Нашла сиделку, оплачивала лекарства, покупала подгузники, продукты, всё необходимое. Двадцать лет Ирина тянула на себе прикованного к постели старика, который за всю её жизнь ни разу не вспомнил, что у него есть дочь.
Своих денег ей, конечно, не хватало. Муж такого бы не понял. И тогда она придумала ту самую историю про своё лечение. Чтобы я давала деньги. Потому что прекрасно знала: скажи она мне правду, что всё уходит Сергею, я бы не дала ни гривны. Прокляла бы. Закричала бы, что пусть умирает, как пёс, раз когда-то мы с ней чуть не умерли по его милости.
— Мамочка, прости меня, — шептала она, сжимая мои ладони. — Я понимала, что лгу тебе. Каждый месяц брала у тебя деньги и потом сгорала от стыда. Но по-другому не могла. Он мой отец. Да, плохой. Да, подлый. Но отец. Я не могла позволить ему умереть в одиночестве, как никому не нужной собаке. Это убило бы уже меня. А сказать тебе правду я боялась. Ты бы не выдержала. Вот я и врала. Двадцать лет обманывала самого близкого человека, чтобы не бросить самого ненужного.
Я сидела перед ней будто окаменевшая. Внутри всё рвалось, клокотало, жгло. Двадцать лет меня водили за нос. Мои деньги, мои сэкономленные обеды, моё старое пальто, которое я так и не купила себе новое, — всё это уходило человеку, сломавшему мне жизнь.
Мне хотелось кричать. Хотелось стучать кулаками по столу, проклинать, требовать объяснений. Но потом я посмотрела на Ирину — на её опухшее от слёз лицо, измученное этой двадцатилетней ложью, — и крик застрял у меня в горле.
Потому что в тот миг я поняла сразу две вещи. Одну страшную. И одну светлую.
Страшная была в том, что я столько лет растила дочь в ненависти к её отцу, а она всё равно выросла милосерднее меня. Я учила её: есть поступки, которым нет прощения. А она вынесла из жизни другой урок, не от меня: нельзя оставлять человека умирать в одиночестве, кем бы он ни приходился и что бы ни натворил.
А светлая мысль была вот какая. Все эти двадцать лет я была уверена, что мои деньги спасают Ирину от болезни. И ошиблась я, выходит, только в одном слове. Они спасали её не от болезни. Они спасали её душу. Ведь если бы она бросила отца умирать одного, она бы потом не простила себе этого никогда. Сгрызла бы себя виной, иссохла бы изнутри.
Значит, я всё-таки спасала своё дитя. Только не тело её спасала, а сердце. Не напрасно, выходит, недоедала. Не зря отказывала себе во всём.
Потом я ещё долго не могла сомкнуть глаз и всё думала об Ирине. Как же она, бедная, столько лет несла эту тяжесть одна. Мужу говорила, будто деньги нужны на её болезнь. А мне — будто бы на лекарства.