Двадцать лет подряд я ежемесячно переводила дочери деньги на лекарства. Урвала от своей пенсии, отказывала себе в самом необходимом, считала каждую гривну, только бы у моей Ирины было лечение. А на прошлой неделе зашла в аптеку, подала рецепт, который она мне оставила, и фармацевт — совсем молоденькая девушка — долго крутила листок в пальцах, хмурилась, а потом сказала:
— Женщина, вы вообще что по этому рецепту хотите взять? Тут написано что-то непонятное. Такого препарата нет. И при таком диагнозе подобное не назначают.
Я стояла у аптечного прилавка, а земля будто ушла из-под ног. Двадцать лет. Целых двадцать лет. Каждый месяц — на лекарства, которых, как оказалось, не существовало.
Потом я докопалась до всего. Узнала правду от начала до конца. И, честно говоря, лучше бы мне никогда этого не слышать. Хотя нет, неправильно говорю. Знать я была обязана. Сейчас расскажу, а вы уж сами рассудите, потому что у меня до сих пор в голове это не помещается.
Зовут меня Валентина Николаевна, мне шестьдесят семь. Дочь у меня одна — Ирина. Единственная, любимая, самая дорогая на свете. Растила я её без мужа. Сергей, мой бывший, ушёл, когда Иринке было всего пять лет. Собрался к другой — молодой, красивой, ухоженной, — хлопнул дверью и исчез. Ни алиментов, ни звонка, ни открытки ребёнку на день рождения. Словно дочери у него и не было никогда.
Я тогда возненавидела его так люто, как умеет ненавидеть только женщина, которую бросили с ребёнком на руках. Тянула Ирину одна: две работы, холодная комнатушка, вечная экономия на себе. Укладывала её спать и шептала в темноте: вырастешь, доченька, у тебя всё будет иначе, ты будешь счастлива, не так, как мать.
Как мы в те годы держались на плаву — страшно вспоминать. До рассвета я драила полы в трёх подъездах, потом бежала на фабрику, отрабатывала смену, а вечерами брала домой шитьё. Ирина росла с ключом на верёвочке на шее, сама разогревала себе суп на маленькой плитке. Зимой в нашей комнате вода в ведре покрывалась льдом, и мы спали на одной кровати, прижимаясь друг к другу, чтобы хоть немного согреться.
Каждый раз, когда я зашивала ей колготки или пересчитывала мелочь до зарплаты, я мысленно проклинала Сергея. Чтоб тебе пусто было, думала. Чтоб ты сам когда-нибудь оказался никому не нужный, как нас оставил пропадать. Накликала, выходит. Только тогда я ещё не знала, что именно моя дочь однажды и поднимет его с самого дна.
Ирина выросла хорошей девочкой. Мягкая, тихая, сердечная — чужую боль принимала так, будто это её собственная рана. Потом вышла замуж, переехала в другой город, и мне казалось, что жизнь у неё наконец-то устроилась.
А примерно двадцать лет назад началась вся эта история с лекарствами.
Однажды она позвонила мне, говорила тихо, будто стыдилась:
— Мам, ты только не волнуйся. У меня со здоровьем проблемы. Нужно лечение, дорогое и постоянное. Я сама не справляюсь. Ты не могла бы понемногу помогать?
У меня внутри всё оборвалось. Мой ребёнок болен — разве тут можно раздумывать? Конечно, помогу. Последнее отдам, но помогу. И я начала отправлять деньги. Месяц за месяцем, без пропусков, словно по расписанию.
Что именно за болезнь, Ирина никогда толком не объясняла. Отмахивалась:
— Мам, тебе нельзя переживать. Не забивай голову. Просто высылай, и всё.
И я высылала. Двадцать лет. Ни разу в санаторий не съездила, зубы до сих пор нормально не сделала, одно и то же пальто ношу уже десятый год. Зато, думала я, моя Ирина лечится. Значит, всё не зря.
Я даже гордилась собой, глупая старая женщина.