Я сняла с неё насквозь промокший плащ, выкрутила его как смогла и пристроила над батареей сушиться. Потом поставила чайник, заварила чай покрепче, отрезала ломоть хлеба, тонко намазала маргарином — больше у меня тогда и не нашлось, жили мы бедно. Подвинула ей тарелку:
— Ешь, отогревайся.
Она жевала маленькими кусочками, а сама всё кланялась, благодарила, извинялась, что свалилась мне на голову. Я достала из шкафа свой тёплый шерстяной платок и накинула ей на плечи.
— Держи, укутайся хорошенько.
Спать я уложила её на свою кровать, а себе на полу расстелила пальто и старую телогрейку, легла рядом. В темноте она ещё долго всхлипывала и шептала:
— Спасибо вам… спасибо…
А я только бурчала ей в ответ:
— Спи уже. Нечего слёзы лить. Утро придёт — разберёмся, что дальше делать.
На рассвете я сварила ей горячей каши — какой крупы нашла, из той и приготовила. Потом собрала в тряпицу немного еды: хлеб, пару картофелин в мундире. Ещё сунула ей в ладонь несколько гривен, сколько смогла оторвать от своей скудной получки, чтобы хоть первое время не пропала. А перед уходом отдала тот самый платок насовсем.
— Бери и не спорь, — сказала я. — У меня ещё найдётся чем плечи прикрыть, а тебе нужнее. Твой плащик совсем тонкий, ветер его насквозь берёт.
На обрывке бумаги я написала ей адрес другого общежития — при кирпичном заводе на окраине. Слышала я, что туда иногда брали женщин прямо с улицы, без лишних справок, и какой-никакой угол давали. Потом проводила её до остановки. Перед автобусом она вдруг вцепилась в меня, стала просить адрес: мол, как только устроится, сразу пришлёт деньги, всё до последней копейки вернёт. Я только рукой махнула и даже рассмеялась.
— Да какие там деньги! Иди уже, устраивайся. Вернёшься к жизни — вот мне и благодарность.
Так мы и расстались. Она забралась в автобус, прижалась к стеклу, помахала мне рукой — и уехала. А я, если честно, даже имени её потом толком не удержала в памяти. В тот же день побежала на смену, закрутилась, завертелась, а вскоре та история и вовсе куда-то затёрлась. Молодость ведь такая: дел по горло, заботы одна другую подгоняют, некогда долго оглядываться назад.
Потом и моя судьба пошла своей дорогой. Замуж я вышла за доброго человека. С мужем мы прожили много лет мирно, дружно, без громких ссор, душа к душе. Только детей нам не послали. Как мы их ждали — словами не передать. И по врачам ходили, и лечились, и к разным бабкам-целительницам меня возили, но ничего не вышло. Так и встретили старость вдвоём, держась друг за друга.
А пять лет назад мужа не стало. Похоронила я его, выплакала, сколько могла, да и осталась одна. Совсем одна — будто сухой листок на голой ветке поздней осенью. Ни сына, ни дочери, ни внуков. Родня почти вся рассыпалась: одни давно на кладбище, другие разъехались кто куда, и не дозовёшься. Теперь сижу в квартире, телевизор что-то бормочет в углу, кот на коленях урчит — вот и вся моя семья, всё моё общество.
И вот что я скажу: в старости страшнее всего не болезни и даже не нехватка денег. К этому человек как-нибудь привыкает. Самое горькое — понять, что ты никому не нужен. Что некому позвонить просто так, без причины, спросить: «Как ты там?» Что некого ждать к обеду и не ради кого ставить пирог в духовку. Что если завтра тебя не станет, заметят это не сразу, а, может, лишь через неделю.