Вчера у меня неожиданно раздался звонок в дверь. Открываю — а на площадке стоит женщина уже немолодая, но ухоженная, одета со вкусом и явно недёшево, в руках изящная сумка. Лицо совершенно чужое, никогда прежде я её не видела. И вдруг она произносит:
— Добрый день, Татьяна. Вы, скорее всего, меня не узнаёте. А я вас пятьдесят лет разыскивала.
Я замерла на пороге и только смотрела на неё, не понимая, что происходит. Кто она такая? Откуда знает моё имя? Зачем пришла? А женщина достала из сумки старенький платок — вылинявший, многократно стиранный, тонкий от времени. Серый, в мелкую клеточку. Мой платок. Такой я узнала бы среди сотни других. Она протянула его мне и тихо сказала:
— Вы отдали мне его полвека назад. На автостанции. Я тогда промокла до нитки, стояла под дождём, глупая девчонка… Неужели совсем не вспоминаете?
И меня словно током ударило. Всё поднялось в памяти сразу — до мельчайших подробностей.
Расскажу по порядку, как оно было.
Случилось это пятьдесят лет назад, поздней промозглой осенью. Мне тогда только-только исполнилось двадцать. Я впервые жила отдельно от родителей, старалась держаться самостоятельно: снимала крошечную комнату в старом доме почти у самого вокзала и трудилась на ткацкой фабрике, где смены выпадали то утром, то ночью, то под вечер.
В тот день я возвращалась после работы совсем поздно. Дождь лил холодный, осенний, такой, что пробирает через пальто и будто до самых костей достаёт. Я шла еле живая от усталости, вся вымокшая, продрогшая, и думала только об одном: поскорее добраться до комнаты, снять с себя мокрую одежду, согреться возле плитки и рухнуть спать.
Возле автостанции, под старым навесом, который больше протекал, чем защищал, на сырой лавке сидела девочка. Совсем юная, на вид лет семнадцать, не больше. На ней был лёгкий летний плащик, совсем не для такой погоды. Она тряслась от холода, губы посинели, зубы стучали. Рядом стояли узелок и маленький фанерный чемодан, перевязанный верёвкой. Девочка плакала почти беззвучно, отвернувшись, будто боялась, что кто-нибудь заметит её слёзы.
Наверное, в другой раз я прошла бы мимо. На вокзалах всякого горя хватает, всех не обогреешь и каждому не поможешь. Но тогда что-то не дало мне уйти. Будто зацепило изнутри. Я уже отошла на несколько шагов, потом остановилась, вернулась и спросила:
— Ты почему здесь одна сидишь в такую непогоду? Что случилось? Автобуса ждёшь?
Она сначала пыталась говорить спокойно, но слёзы душили её, слова сбивались. Потом всё же рассказала. Приехала издалека поступать в институт. Готовилась, надеялась, мечтала, а экзамены не сдала — баллов не хватило. Возвращаться домой было страшно и стыдно: там будут смеяться, жалеть, спрашивать. Да и ехать было почти не за что — деньги, которые мать собирала ей в дорогу, закончились. В общежитие её не приняли, на гостиницу средств не осталось. Документы при ней, в кармане — какая-то мелочь, разве что на один билет непонятно куда. Так она и сидела уже вторые сутки на этой мокрой лавке, не зная, куда податься. Испуганная, голодная, одинокая — хоть пропадай.
Я стояла рядом и не сразу решилась. У самой жизнь была не сахар: комнатка тесная, кровать одна, узкая, до зарплаты — считаные гривны, всё расписано до последней мелочи. Лишний человек в доме — это не просто забота, это ещё и еда, тепло, место. Но я посмотрела на её посиневшие губы, на худенькие плечи, которые ходили ходуном от озноба, и не выдержала.
— Ладно, пойдём со мной, — сказала я. — Не оставаться же тебе здесь до утра. Так и до воспаления недалеко.
Так я и привела её к себе.