— И рубашки ему выглаживаю, хотя он вполне способен сделать это сам. Утюг — не космический аппарат, там не надо проходить инструктаж, чтобы нажать одну кнопку.
Наталья Сергеевна поднялась из-за стола и принялась убирать посуду. Делала она это резкими, нарочито шумными движениями — у неё был такой способ поставить точку в разговоре. Владимир Петрович тоже поспешил встать и вышел в прихожую, пробормотав что-то про почтовый ящик.
Антон вернулся с балкона почти сразу.
— Поехали домой, — сказал он, не поднимая на меня глаз.
— А торт? — напомнила я. — Я вообще-то торт привезла.
— Ну… давай чай попьём, — без особого желания ответил он.
И я сразу поняла: этот чай станет отдельным испытанием.
Но торт я всё равно достала. Поставила коробку на стол, ту самую, с примятым уголком. Наталья Сергеевна вернулась с подносом и чашками. Чай наливали в полной тишине. Владимир Петрович снова появился из прихожей и сел на своё место, хотя по выражению его лица было понятно: он бы с куда большим удовольствием навсегда остался возле того почтового ящика.
Торт был домашний, «Наполеон». Я испекла его накануне, урвав время между рабочими задачами. Коржи успели хорошо пропитаться, крем стал плотным и нежным. Я старалась не для того, чтобы заслужить одобрение свекрови. Просто я люблю, когда всё сделано нормально, без халтуры.
— Очень вкусно, — сказал Владимир Петрович, жуя с явным удовольствием.
Наталья Сергеевна ничего не ответила. Ела она аккуратно, отламывая маленькие кусочки, но за добавкой не потянулась.
Когда чай закончился, я сама собрала тарелки и понесла их на кухню. Свекровь пошла следом. Остановилась в дверном проёме, сложив руки на груди.
— Юлия, вы поймите меня правильно, — произнесла она уже тише. — Я ведь вам не враг. Я просто хочу, чтобы у Антона была настоящая семья. Чтобы за ним был уход.
Я открыла горячую воду и начала мыть чашки.
— Наталья Сергеевна, я о нём забочусь. Только забота — это не то же самое, что прислуживание. Антон взрослый мужчина. Ему тридцать пять. Если он хочет в семь утра горячий завтрак, он может приготовить его сам. Или мы можем делать это по очереди. Но я не согласна быть единственным человеком в квартире, который отвечает за еду, чистоту и быт. Это нечестно.
— В семье не всё строится на честности, — сказала она.
— А на чём тогда?
— На терпении. На умении промолчать. На способности сделать через «не хочу».
Я закрыла кран и повернулась к ней.
— Я терпела семь лет. Молчала, когда вы объясняли мне, что я неправильно глажу рубашки. Молчала, когда вы приезжали к нам, проводили пальцем по подоконнику и замечали, что пыль не вытерта. Молчала, когда звонили в воскресенье утром и спрашивали, что у нас будет на обед, а потом удивлялись: «Борщ без мяса? Антон этим наестся?» Я очень долго всё это проглатывала.
Наталья Сергеевна смотрела на меня несколько секунд, не мигая. Потом молча развернулась и вышла из кухни.
Обратно мы ехали в полной тишине. Антон крепко держал руль, смотрел только на дорогу и всем своим видом давал понять, что виновата, разумеется, я. Я первой разговор не начинала. Мне нужно было успокоиться, иначе я сказала бы лишнее.
— Зачем ты это устроила? — наконец спросил он.
— Что именно?
— Ну… это же моя мама. Она человек другого поколения. Её уже не изменить. Зачем при ней надо было говорить, что я посуду не мою?
— А я соврала?
— Нет. Но не обязательно же было выносить это на всеобщее обсуждение.
— Антон, она при тебе сказала, что я недостаточно о тебе забочусь. Ты хоть как-то вмешался?
— Я не хочу с ней ругаться.
— А я, значит, должна? И одна за двоих?
Он стиснул руль сильнее.
— Ты же знаешь, какая она. Спорить с ней бесполезно. Проще дать ей высказаться, она потом сама остынет.
— Я ждала семь лет, Антон. Она не остывает. Каждый ваш семейный обед для меня как проверка, на которой я обязательно провалюсь. Каждый раз находится причина для замечаний. То я поздно проснулась, то мало приготовила, то рубашка выглажена неидеально, то борщ не такой сытный, то полы недостаточно чистые.
— Она просто хочет как лучше.
— Нет. Она хочет, чтобы я превратилась в неё. Поднималась в шесть, до восьми крутилась у плиты, потом шла на работу, потом снова становилась к плите, и всё это — спокойно, молча и с улыбкой. А ты в это время сидел бы за компьютером и ждал, когда тебя позовут ужинать.
Антон замолчал. По его лицу я видела: он понимает, что я права. Но произнести это вслух для него означало бы признать, что все эти годы он чаще выбирал сторону матери, а не жены. А такое признание даётся нелегко.
К этому разговору он вернулся только через три дня. Мы ужинали на кухне. Я разогрела гречку с курицей, Антон лениво водил вилкой по тарелке, а потом вдруг сказал:
— Я подумал над тем, что ты тогда говорила. Про посуду, уборку и всё остальное.
— И к чему пришёл? — Я оторвалась от телефона, где просматривала очередные накладные от поставщика.
— Давай распределим обязанности. Я беру мусор и пылесос. Ты — готовку и стирку. Получается поровну.
— Поровну? — переспросила я. — А посуда? А мытьё полов? А ванная? А туалет? А окна?
— Ну, Юль…
— Вот видишь. Даже сейчас ты пытаешься оставить мне большую часть. Пылесос включают раз в неделю. Готовить нужно каждый день. Стирка — минимум два раза в неделю. Где здесь поровну?
Он отодвинул тарелку и тяжело вздохнул.
— Ладно. Давай тогда составим список. Как график на работе.
Я усмехнулась, но согласилась. Мы достали лист бумаги и начали делить домашние дела. Это действительно напоминало переговоры: я называла пункт, он пытался сбить нагрузку, я возвращала его к реальности.
В итоге договорились так: готовим по очереди — один день я, следующий он. Посуду моет тот, кто в этот день не готовил. Стирка остаётся на мне, зато развешивает и складывает вещи Антон. Пылесос — его зона, влажная уборка — моя. Ванную и туалет убираем по очереди по субботам.
— И ещё, — добавила я. — Завтрак утром ты делаешь себе сам. Я в семь не встаю, потому что ложусь позже тебя.
Он снова вздохнул, но кивнул.
Это была среда. В четверг Антон действительно поднялся в семь, сварил себе кашу и даже вымыл после себя кастрюлю. В пятницу проспал. В субботу снова встал рано и пожарил яичницу. Я слышала из спальни, как он гремит сковородкой, но не пошла контролировать. Подгорит — значит, сам и съест.
Наталья Сергеевна не звонила целый месяц. Обычно она набирала Антона хотя бы раз в неделю: интересовалась, что мы едим, как живём, не привезти ли нам варенья или солений. Теперь стояла тишина.
— Мама обиделась, — сказал Антон однажды вечером.
— Я заметила.
— Может, ты ей позвонишь? Ну… извинишься?
Я отложила накладные и посмотрела на него прямо.
— За что именно? За то, что сказала правду?
— Просто можно было не так резко. Помягче как-то.
— Антон, я семь лет говорила мягко. Это не сработало.
Он ничего не ответил. Я понимала, что ему тяжело. Он любил мать, и эту любовь я не обесценивала. Она вырастила его, вложила в него силы, привычки и своё представление о том, какой должна быть семья.