Медсестра почти сразу поняла, что ляпнула лишнее. Она увидела, как изменилось лицо Антона, вспыхнула до ушей и поспешно отвернулась, будто внезапно вспомнила о каких-то пузырьках и инструментах на столике. Но сказанное уже не вернуть. Неловкая фраза осталась висеть над кроватью, над младенцем, над самим Антоном — тяжёлая, липкая, похожая на правду, от которой невозможно отмахнуться.
Он молча вышел из палаты в коридор, достал телефон и набрал отца. Ответила мать.
— Мам, — выговорил он, и голос неожиданно сорвался, стал чужим, жалким. — Мам, у нас… ребёнок родился. Только он тёмненький. Очень смуглый. Волосы чёрные, кудрявые. Медсестра сказала… что он как цыганёнок.
На том конце линии наступила такая тишина, что Антон услышал собственное дыхание. Потом Екатерина Юрьевна, женщина, которую он за всю жизнь ни разу не слышал ругающейся по-настоящему, вдруг выдала длинную, путаную и совершенно не похожую на неё фразу. А закончила уже резко, почти приказом:
— Антон, ради Бога, сделай анализ. Просто сделай этот тест, и весь этот цирк наконец закончится. Отец ещё вчера сказал: если ты сейчас не возьмёшься за ум и не выставишь эту… — она осеклась, но продолжила твёрже: — мы прекращаем вам помогать. Совсем. Степану — да, потом, когда подрастёт, лично в руки. А сейчас ни гривны. Пойми, мы не желаем тебе зла. Мы не хотим смотреть, как ты ломаешь себе жизнь из-за её обмана.
— Я её люблю, — глухо ответил Антон, глядя в окно больничного коридора. За стеклом шумел обычный город, и никому там не было дела до того, что у него внутри всё рушилось.
— Ты не её любишь! — сорвалась мать. — Ты вцепился в картинку, которую сам себе нарисовал! А реальность у тебя на руках лежит — чёрненький младенец! Включи голову, сынок. Хотя бы ради Степана включи!
Связь оборвалась. Антон ещё несколько секунд держал телефон у уха, потом медленно опустил руку и сунул аппарат в карман.
Когда он вернулся, Валерия уже очнулась окончательно и кормила Марка, прикрыв его головку краем простыни так, словно хотела спрятать малыша от чужих взглядов. Она подняла глаза на мужа. В этих глазах плескался не просто страх — там была паника человека, который заранее знает приговор.
— Антон, — позвала она почти шёпотом. — Он просто смуглый. Понимаешь? У меня по маминой линии прадед был армянин, из-под Полтавы. Я раньше не говорила, думала, ты смеяться начнёшь или не поверишь. Такое бывает, гены через поколения проявляются. Он твой, Антон. Если хочешь — давай хоть сейчас оформим тест. Я завтра подпишу всё, что нужно. Я не боюсь, потому что знаю, как было на самом деле.
Антон присел на край кровати. Осторожно взял Марка на руки, прижал к себе и вдохнул его запах — тёплый, молочный, младенческий, ничем не отличающийся от запаха любого новорождённого. Малыш открыл глаза, тёмные, блестящие, будто две чёрные бусины, и уставился куда-то сквозь него.
— Никаких анализов, — произнёс Антон. Каждое слово будто приходилось вытаскивать из себя силой, как тяжёлый камень из грязи. — Это мой сын. Я дал ему имя. Я дал ему свою фамилию. На этом всё. А прадед армянин… значит, армянин.
Валерия заплакала. На этот раз, похоже, по-настоящему. Она уткнулась лицом ему в плечо, и горячие слёзы потекли по его руке. Антон сидел рядом, не отстранялся, не говорил ничего, но прежнего тепла внутри не чувствовал. Только усталость и пустоту.
Через месяц он уже проводил за рулём по двенадцать часов в сутки, хватаясь за любую работу, лишь бы прокормить семью и закрыть самые срочные расходы. В один из таких дней, без звонка и предупреждения, на пороге появился Владимир Сергеевич.
Раздеваться он не стал. Прошёл прямо в прихожую, тяжело стуча ботинками по новому ламинату, который Антон прошлой осенью укладывал почти ночами, после смен. Валерия стояла в дверях кухни с Марком на руках, но свёкор словно не видел её. Он смотрел только на сына.
— Ну что, насмотрелся на своё наследство? — сказал он низким, злым голосом. — Может, теперь мозги встали на место? Выгоняй её вместе с её нагулянным ребёнком. Последний раз говорю спокойно. Не послушаешь — уйду и больше сюда не приду. И матери твоей не дам сердце рвать из-за всей этой грязи.
Валерия побледнела так, что стала почти одного цвета со стеной. Она крепче прижала Марка к груди, и тот недовольно захныкал. Степан, сидевший на полу среди машинок, поднял голову и с детским любопытством посмотрел на деда.
— Пап, — Антон шагнул вперёд и оказался между отцом и женой.
Они были почти одного роста, поэтому смотрели друг на друга прямо, без преимущества, как два человека перед дракой.
— Я уже всё решил, — продолжил Антон. — Марк — мой сын. Валерия — моя жена. Думать ты можешь что угодно, я тебе этого не запрещу. Но в моём доме ты будешь говорить с ней нормально. С уважением. Или не будешь говорить вовсе.
— В твоём доме? — Владимир Сергеевич криво усмехнулся. — Антоша, этот дом я тебе дал, чтобы ты человеком жил. А не тряпкой, о которую ноги вытирают. Ты вообще понимаешь, что твой «сын» через пару лет на тебя даже отдалённо похож не будет? Что соседи уже языками чешут? Что во дворе матери детей будут шептаться у тебя за спиной? Ты такого будущего хочешь для Степана? Чтобы он рос среди этого позора?
— Степан будет расти в семье, — отчётливо произнёс Антон и сам удивился, насколько ровно прозвучал его голос. — У него есть мать. Есть отец. И есть брат. А кто там что шепчет — мне плевать. Теперь, пап, извини. У нас скоро обед. Захочешь прийти обнять внуков — приходи, мы будем рады. Захочешь устроить скандал — дверь не откроем.
Владимир Сергеевич долго смотрел на сына тяжёлым, обиженным взглядом. Потом перевёл глаза на Валерию. У неё по щекам уже текли слёзы, и она, не выдержав, развернулась и ушла в спальню.
Отец ничего больше не сказал. Он резко повернулся, вышел на лестничную площадку и только у лифта бросил, не оглядываясь:
— Степана будем забирать по пятницам. Услышал? А звонков от нас не жди.
Двери лифта сошлись, скрыв его сутулую фигуру. Антон остался в прихожей один, глядя в пустой дверной проём, откуда по полу тянуло холодным сквозняком.