— насколько она исхудала и каким явным стал округлившийся живот под тёмной водолазкой. Это была уже не та Валерия, что раньше могла полвечера вертеться у зеркала и добиваться от Антона восхищённых слов о своей красоте. На пороге стояла будто совсем другая женщина: сероватое лицо, потухший взгляд, тонкие пальцы, судорожно мнущие край рукава.
Она не шагнула в квартиру — скорее бесшумно просочилась внутрь, не решаясь поднять глаза. Антон даже рта открыть не успел: Валерия вдруг обмякла и сползла прямо на пол в прихожей, вцепившись в его руку холодными, почти ледяными пальцами.
— Антошенька, прости… Прости меня, если сможешь. Я идиотка. Ненормальная дура. Я устала, испугалась, сама не понимаю, что со мной тогда случилось. Я жила у Киры в Броварах, честно. Мы никуда не ходили, я ни с кем не встречалась, клянусь тебе Степаном, клянусь чем угодно. Я просто сидела там и боялась, что не справляюсь, что всё рушится. Но теперь я всё осознала. Я люблю тебя. Только тебя люблю. И ребёнок твой. Срок — четыре месяца, сам посчитай, это было ещё до моего ухода. Я согласна на любые проверки, на ДНК, на что скажешь, когда он родится. Но я и без этого знаю: он от тебя.
Слова сыпались из неё без остановки. Она то всхлипывала, то пыталась целовать Антону руки, то снова начинала оправдываться, захлёбываясь собственной речью. В этом бессвязном потоке не было ни стройной логики, ни настоящих объяснений — только лихорадочная, почти унизительная мольба.
Степан, которого Антон всё ещё держал на руках, испуганно сморщился и громко заплакал. Вид матери, её сорванный голос, напряжение в прихожей — всё это напугало малыша. Именно его плач привёл Антона в чувство. Он молча прошёл на кухню, усадил сына в детский стульчик, вернулся обратно, подхватил Валерию под локти и поднял с пола. Поставил перед собой, как ставят провинившегося ребёнка перед учителем, посмотрел в её мокрые, красные от слёз глаза и вдруг произнёс то, чего сам от себя не ожидал:
— Снимай куртку. Заходи. Есть будешь?
Он её простил.
Не потому, что поверил в историю про усталость, страх и четыре месяца тихого сидения у подруги. Ложь в её рассказе торчала со всех сторон, как грубые нитки из плохо подшитой ткани. Антон видел это. Понимал. Чувствовал кожей. Но в тот момент он представил, что дверь снова закроется, квартира опять станет пустой, а он останется один на один с ребёнком, кастрюлями, прогулками, бессонными ночами и бесконечной бытовой воронкой. И понял: на одиночество у него больше не осталось сил.
Он выбрал не любовь, а привычку, но упрямо назвал это любовью. Ухватился за своё решение так, как хватается человек, которому любой ценой надо доказать самому себе, что он не проиграл. Развод казался ему поражением, позором, окончательным крахом. А он, Антон Дронов, в двадцать шесть лет не собирался признавать за собой фиаско.
Когда Антон рассказал родителям, что Валерия вернулась и что у них будет второй ребёнок, Владимир Сергеевич, человек жёсткий и немало повидавший, заговорил тем самым тоном, каким не советуют, а предупреждают в последний раз:
— Сын, включи голову. Ты сам себя слышишь? Четыре месяца неизвестно где болталась, а теперь пришла с животом и рассказывает тебе сказки. Выставляй её за дверь. Мы поможем, Степана поднимем, всем обеспечим. А эту мадам гони, пока она тебе ещё какую-нибудь беду не принесла — болезнь, долги или ещё что похуже.
Антон вспыхнул. Начал резко отвечать, что они ничего не знают, что Валерия его любит, что ребёнок его, и вообще это их семья, а не родительское собрание. Потом просто оборвал разговор и бросил трубку.
С того дня общение с родителями почти сошло на нет. Они не устраивали сцен, не приезжали с разборками, не пытались больше переубеждать его. Раз в две недели, точно по расписанию, Владимир Сергеевич и Ирина Павловна появлялись у двери, забирали Степана на выходные и так же молча увозили его к себе. Валерию они будто не замечали. Проходили мимо неё с каменными лицами, словно перед ними была не живая женщина, а неприятное пятно на стене, которое проще игнорировать, чем оттирать.
В такие минуты Валерия исчезала в спальне. Забивалась туда, закрывала дверь и сидела тихо, пока за свёкром и свекровью не щёлкал замок входной двери.
Рожать она начала в середине июля — на три недели раньше предполагаемой даты. Антон сам повёз её в роддом. Машина неслась по мокрому асфальту, и он нарушал всё, что только можно было нарушить, лишь бы успеть. Валерия лежала на заднем сиденье, вцепившись пальцами в обивку, и дышала часто, неглубоко, судорожно — как измученная жарой собака.
На свет появился второй мальчик. Назвали его Марком. Без споров, без семейных советов, без перебора вариантов. Валерия ещё за пару месяцев до родов сказала это имя, а Антон тогда лишь кивнул: имя как имя, нормальное, простое. Примерно таким же было и первое чувство, когда он увидел младенца, туго завёрнутого в больничную пелёнку: обычный новорождённый, маленький, сморщенный, беспомощный.
Настоящий удар настиг его на следующий день.
Антон впервые увидел Марка без чепчика, при прямом дневном свете, безжалостно льющемся из больничного окна. Валерия после кормления уснула, палата на какое-то время затихла, и он подошёл ближе к кювезу. И только тогда разглядел ребёнка по-настоящему.
Малыш был смуглым.
Не просто красноватым или розовым, какими часто бывают новорождённые. Нет. Его кожа имела отчётливый оливковый оттенок, особенно на крошечных ладонях и ручках. На голове темнел густой пушок — почти чёрный, не мягкий и светлый, как когда-то у Степана, а жёсткий, смоляной, слегка вьющийся. Даже черты лица, ещё припухшие, крошечные, только формирующиеся, казались Антону непривычно тонкими, острыми, совсем не похожими ни на его собственные, ни на Валериины.
Он стоял над кювезом и ощущал, как внутри медленно, тяжело проворачивается что-то холодное. Будто механизм, который все эти месяцы отвечал за самообман, наконец заклинило окончательно. Больше он не хотел работать. Больше не мог.
Антон смотрел на черноволосого младенца и вспоминал все свои расчёты, все календарики, все даты, которые когда-то заставлял себя складывать в удобную картинку. По этим подсчётам ребёнок действительно должен был быть зачат именно тогда, когда Валерия, по её словам, тихо и безвылазно сидела у Киры в Броварах. Но теперь даже его отчаянного желания верить в лучшее оказалось мало. Слишком мало.
Молоденькая медсестра, лет двадцати, заглянула ему через плечо, посмотрела на ребёнка и, не подумав, громко хмыкнула:
— Какой чернявенький… Прям цыганёнок. У нас в отделении таких я ещё не видела.