Она рывком приблизилась и вцепилась пальцами в рукав его куртки, будто могла удержать не ткань, а всю их рушащуюся жизнь.
— Ты не имеешь права вот так взять и перечеркнуть всё! — голос у неё сорвался. — У нас ребёнок, Антон! Ты о Егоре вообще подумал?
— О нём я как раз и думаю, — хрипло произнёс он, не глядя на неё. — Не хочу, чтобы сын каждый день слышал крики и видел, как родители ненавидят друг друга. Пусть лучше живёт с тобой, а я буду приезжать, помогать, забирать его. Или, если ты согласишься, он сможет быть и у нас.
— У нас? — Наталья отшатнулась, будто её ударили. — То есть у тебя и этой… Ирины? Никогда!
— Следи за словами, — Антон резко повернул голову. — Я не дам тебе её оскорблять. Она тебе ничего не сделала.
— Ничего?! — Наталья почти взвизгнула. — Она забрала у меня мужа! Это, по-твоему, ничего?
— Ты сама меня вытолкнула из своей жизни! — теперь он уже смотрел прямо на неё, и в глазах его вспыхнула злость. — Сколько можно повторять? Ты первая начала говорить о разводе. Ты каждый день твердила, что я тебе не нужен, что без меня тебе будет легче. Ну вот. Получай то, о чём просила.
— Я не так это говорила…
— А как? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Объясни мне, недалёкому, что именно ты хотела сказать?
— Я хотела, чтобы ты стал другим! — выпалила она. — Чтобы замечал меня, чтобы был нежнее, внимательнее. Чтобы у нас снова было как раньше.
— Я не могу стать кем-то другим! — сорвался Антон. — Я такой, какой есть. И если тебе этого мало, не надо теперь делать вид, будто я чудовище только потому, что рядом с другой женщиной мне стало легче дышать.
— Легче дышать? — Наталья коротко рассмеялась, но смех вышел надломленным, почти истеричным. — Ты её называешь спасением? Да она просто разведённая баба, которая ухватилась за первого подходящего мужчину! Она тебя обведёт вокруг пальца, вот увидишь.
— Она развелась не потому, что хотела разрушать чужие семьи, — холодно сказал он. — И, в отличие от тебя, она умеет разговаривать без унижения. Она меня уважает. А ты — нет.
— Я уважаю тебя!
— Нет, Наталья. Ты меня презираешь. И я чувствовал это каждый день. Каждый чёртов день. Для тебя я не муж, не человек, а кошелёк на ногах. За четыре года ты ни разу по-настоящему не спросила, чего хочу я.
Она сглотнула, и губы у неё задрожали.
— А чего ты хочешь?
Антон вдруг устал. Вся ярость будто выгорела в нём, оставив только пустоту.
— Я хотел, чтобы меня любили, — тихо ответил он. — Просто любили. Но ты меня не любишь. Ты боишься остаться без привычной жизни, без денег, без опоры. Вот и вся твоя любовь.
— Неправда, — прошептала Наталья.
— Правда. И ты сама это понимаешь. Ты испугалась не того, что потеряешь меня. Ты испугалась, что после развода придётся самой выкручиваться. А с Ириной мне спокойно. Рядом с ней я не чувствую себя ничтожеством.
— Я никогда не считала тебя ничтожеством…
— Считала, — перебил он. — Может, не говорила прямо, но показывала. Постоянно. Ты будто вспоминала, что я существую, только когда я приносил зарплату или делал что-то нужное.
Наталья открыла рот, собираясь возразить, но ни одного убедительного слова не нашла. Она стояла перед ним с распухшими от слёз глазами, растрёпанная, дрожащая, и впервые за долгое время не могла отбиться привычными обвинениями. Антон смотрел на неё не со злостью — с жалостью. И от этой жалости ей стало ещё больнее.
— Иди домой, Наталья, — произнёс он уже совсем тихо. — Не мучай ни себя, ни меня. Я всё решил. Я подам на развод.
— А Егор? — едва слышно выдохнула она.
— Егору я буду помогать. Я от сына не отказываюсь. Но с тобой жить больше не стану. Прости.
Он отвернулся и направился к двери подъезда. Наталья бросилась следом, но нога зацепилась за неровность на асфальте. Она не удержалась и тяжело упала. Острая боль полоснула по колену, ладони обожгло — кожа содралась о мелкие камешки.
Антон остановился. Обернулся. На мгновение шагнул назад, но тут же замер, так и не приблизившись.
— Вставай, — сказал он.
— Помоги мне, — прошептала она, не поднимая лица.
— Ты поднимешься сама. Ты сильная.
— Я не сильная, — всхлипнула Наталья. — Я слабая. Я без тебя не справлюсь.
— Справишься. Найдёшь, как жить дальше.
— Что ты вообще знаешь? — она подняла голову, глядя на него сквозь слёзы. — Ты не понимаешь, как мне страшно!
— Страшно? — Антон усмехнулся, но в голосе его слышалась усталость. — А мне, думаешь, не было страшно? Когда я каждый вечер шёл домой и не знал, что меня ждёт — скандал, ледяное молчание или очередное напоминание, что я тебя недостоин? Вот это было страшно, Наталья. А одиночество… одиночество хотя бы честное. В нём нет твоих истерик.
— Ты ещё пожалеешь, — выдавила она.
— Возможно. Но это будет мой выбор.
Он вошёл в подъезд и даже не оглянулся. Дверь с глухим стуком закрылась за его спиной.
Наталья осталась сидеть прямо на холодном асфальте, обхватив себя руками. Она смотрела на подъездную дверь так, будто та могла снова распахнуться, а Антон — выйти, подойти, поднять её, обнять и сказать, что всё это было ошибкой. Но дверь молчала.
Спустя несколько минут она всё-таки открылась. На улицу вышла Валентина Юрьевна, накинув на плечи платок. Увидев Наталью на земле, она лишь покачала головой.
— Чего расселась? Поднимайся и иди домой. Не устраивай представление.
— Ненавижу вас, — глухо сказала Наталья.
— Я это уже поняла, — спокойно ответила свекровь. — Только мне от твоей ненависти ни холодно ни жарко. Главное, чтобы мой сын наконец был счастлив.
— С ней он счастлив не будет. Запомните мои слова.
— Может, и не будет, — Валентина Юрьевна посмотрела на неё без злорадства, но твёрдо. — Только с тобой он счастливым точно не был. Так что не тебе решать, где ему хуже.
Она развернулась и вернулась в подъезд. Наталья снова осталась одна.
Домой она добрела почти не помня дороги. В квартире кое-как промыла разбитые ладони, обработала ссадины, потом рухнула на диван и сжалась в комок, подтянув колени к груди.
Она не представляла, что делать дальше. Как жить без Антона, без его зарплаты, без привычной уверенности, что он рядом и всё как-нибудь решит. Да, он сказал, что будет помогать Егору. Но это было совсем другое. Она всё равно останется одна. Одна с маленьким сыном, без работы, без денег, без настоящей поддержки.
А Антон уйдёт к Ирине. Будет просыпаться рядом с ней, покупать ей цветы, водить куда-нибудь ужинать, строить с ней планы. Они будут вместе завтракать, смеяться, обсуждать будущие выходные. А Наталья останется в этой квартире и будет думать о них, захлёбываясь завистью и обидой.
И вдруг, среди слёз, её пронзила простая и страшная мысль: ведь всё могло сложиться иначе. Если бы она не пилила его за каждую мелочь. Если бы не бросалась словами о разводе, не унижала, не проверяла, насколько далеко он позволит зайти. Если бы однажды просто подошла, обняла и сказала: «Спасибо, что ты есть».
Возможно, тогда он бы не ушёл.
Но теперь было поздно. Наталья сама разрушила то, что имела. Сама вырыла яму, в которую и провалилась. Сама оказалась той самой собакой на сене: не сумела сохранить своё и не смогла отпустить, когда оно перестало ей принадлежать.
Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Уже не от злости. Не от желания кому-то отомстить. А от горького, беспощадного понимания собственной глупости. Она плакала, потому что потеряла человека, которого, как оказалось, всё-таки любила. Плакала, потому что слишком поздно увидела, сколько боли причинила ему сама.
За окном медленно серел новый день — холодный, тусклый, чужой. В нём уже не было места прежней жизни, где всё казалось понятным: муж, семья, завтрашний день, уверенность, что всё под контролем.
Теперь от этого ничего не осталось.
Только тяжёлое чувство, разъедающее изнутри: всё действительно могло быть иначе.
Если бы она не была такой дурой.